А.Г. Хрущов

АНДРЕЙ ИВАНОВИЧ ШИНГАРЁВ
Его жизнь и деятельность

ПРЕДИСЛ0ВИЕ

…В мою задачу не входит дать исчерпывающий очерк деятельности Андрея Ивановича Шингарева. Слишком велика и многогранна была эта деятельность, и в своем очерке я хотел бы коснуться, главным образом, его субъективных, внутренних переживаний, показать, как складывалась его жизнь, как формировалось его миpoвоззрение, каким он вошел в жизнь, и как он на разных ступенях своей общественной жизни от вольнопрактикующего врача в глухой деревне до народного представителя и министра Временного Правительства оставался верным своему идеалу – служению народу, в среду которого он неустанно нес всю силу своих знаний, своего ума, своей веры в него и любви к нему.
Я знал его со студенческих лет, все студенческие годы мы прожили вместе и с тех пор почти не расставались. Моя работа переплеталась с его деятельностью, и на скамьях правительственных мы были вместе, я в качестве его неизменного товарища по Министерству Земледелия, а потом и Министерству Финансов; и в избирательных списках по Учредительному Собранию от партии Народной Свободы по Воронежской губернии мы стояли с ним рядом.
Слишком глубоко чувствовал, думал и переживал А.И., и настолько ярко и образно и вместе с тем просто умел передавать свои мысли и чувства и в публичных выступлениях, и в печатном слове, и в письмах, и в дневнике, что едва ли надо много прибавлять к тому, что он сам писал…

«Вот почему я всегда стоял за эволюцию, хотя она идет такими тихими шагами, а не за революцию, которая может хотя и быстро, но привести к неожиданной и невероятной катастрофе, ибо между ее интеллигентными вождями и массами – непроходимая пропасть».

И вот, чтобы заполнить эту пропасть, он на протяжении всей своей жизни это сближение народа с интеллигенцией ставит одной из своих главных задач и целью своей работы.
Все этапы его жизни в предлагаемом очерке я старался осветить, главным образом, по имевшимся у меня фактическим материалам, а таковыми были его письма к жене, к его отцу и детям, к моему брату К.Г. Хрущову, ко мне, его дневник заграничного путешествия, его дневник в тюрьме, воспоминания его сестры Александры Ивановны Шингаревой, его речи и публицистические выступления и отчеты фракции Народной Свободы в третьей и четвертой Думах, составленные в области бюджета самим Андреем Ивановичем.

I

Андрей Иванович Шингарев родился 19 августа 1869 года, вблизи г. Воронежа, на хуторе около села Борового, Воронежского уезда. С 1877 года семья поселилась в Воронеже. Андрей Иванович был старшим в семье, состоявшей из шести человек детей.
От матери своей, Зинаиды Никаноровны, он унаследовал те обаятельные качества, которые так привлекали к нему всех впоследствии: всю любовь к людям, умение пробуждать в каждом человеке лучшие стороны его души, стремление объединять всех во имя общественных интересов. Происходя из глубоко-культурной дворянской семьи, мать не ограничивала свои заботы о детях только любовным отношением к ним, но старалась развить в них духовно-гражданские чувства. Она всем своим существом проявляла горячий интерес к общественной жизни, дела личные и житейские у нее всегда отходили на второй план, и это редкое качество – забывать себя во имя общего блага, всю себя отдавать интересам общим – она сумела передать и детям.
Отец его, Иван Андреевич Шингарев, обладал здоровым практическим умом, который так отличает всех даровитых людей, вышедших из народной среды. Липецкий мещанин, приписавшийся потом к купеческому сословию, он личным трудом пробил себе дорогу в жизни. Человек трезвого и сильного ума и уравновешенного характера, нетребовательный к удобствам личной жизни, он глубоко ценил все блага культуры, и, несмотря на свой скромный заработок от торговли, стремился дать детям широкое образование и пробуждал в них интерес к знанию.
Эти ценные качества обоих родителей гармонично сочетались у А.И., и ребенком десяти лет, помещенный в воронежское реальное училище, он выделялся среди сверстников проявлением своих индивидуальных качеств. В товарищеской среде его звали адвокатом обиженных и угнетенных, так как он всегда в училище становился на защиту слабых школьников от нападения сильных, при чем действовал не силой и расправой с нападавшими, а пылко доказывал и убеждал в их неправоте. Этим уменьем убеждать, уговорить и доказать правильность своей мысли он славился еще в стенах реального училища.
Глубокие духовные силы, которые были заложены в талантливом ребенке, получили надлежащее развитие и благодаря родителям, и благодаря тому высококультурному уровню преподавательского персонала, который был тогда в воронежском реальном училище.
Общественная жизнь Воронежа того времени, как и всюду в провинции, замыкалась в определенных кружках. Центром такого интеллигентско-народнического кружка была Елизавета Васильевна Федяевская, жена известного в Воронеже врача К.В. Федяевского. Она группировала у себя прогрессивно-культурное общество, около которого ютилась и молодежь. А.И. становится усердным посетителем этого кружка, где встречается с семьей Аносова, управляющего Государственным банком, с семьей Вашкевич, управляющим Казенной Палатой и другими. Эти лица имели сильное влияние на духовное развитие А.И. в его молодые годы, и надолго со всеми ними он сохранил дружеские отношения.

Окончив воронежское реальное училище, А.И. решил держать экзамен на аттестат зрелости, чтобы поступить в университет. В один год в Ельце он успел подготовиться к экзамену, на что тогда требовалось знание двух древних языков, греческого и латинского, и, успешно его выдержав, поступил в 1887 году в Московский университет на физико-математический факультет по естественному отделению и сразу обратил на себя внимание своими способностями, пытливостью своего ума.
Он весь уходил в науку, она охватила его всего; стремление войти в существо предмета, разобраться в нем и отдать себе отчет в воспринимаемом знании, представить себе ясную картину того, что дает наука, уметь популярно передать свои знания другим составляло с юношеских лет особенную черту способностей А.И. Он в молодые годы в особенности увлекался ботаникой, которую знал в совершенстве, и летние каникулы проводил в ботанических экскурсиях, составив себе богатейший гербарий. Эта любовь к природе никогда не покидала А.И. Он безошибочно мог определить каждую травку, каждое растение и на своих прогулках, бывало, всегда любовно подходил к каждому цветку, к каждому камешку, к каждой раковинке, и будь то в Крыму или на Кавказе, он всю свою жизнь проявлял себя талантливым естествоиспытателем. Обладая колоссальной памятью, он о каждом растении или попавшемся случайно красивом камне мог прочесть блестящую лекцию и по ботанике, и по геологии, и по физике. Усиленные занятия в химической лаборатории, которыми он тоже увлекался, сделали его не менее хорошим специалистом по химии. Этот период его молодых студенческих лет я бы охарактеризовал, как ненасытную жажду знания, которая охватила А.И. и заставляла его всеми способностями его пытливого ума стремиться к чистой науке, к свету знания. Проф. Горожанкин ему предлагал остаться при университете по кафедре ботаники, но талантливого юношу, блестяще окончившего естественный факультет в 1891 году, уже не могла удовлетворять одна чистая наука, его умственный и моральный горизонт все ширился и ширился, он не мог оставаться в роли безучастного наблюдателя над окружающим. От изучения природы его потянуло к изучению человеческих взаимоотношений, к исканию «правды жизни».
Еще с детства он обычно проводил лето на хуторе своего отца в с. Грачевке Усманского уезда, Тамбовской губернии, и там-то начались его первые знакомства с деревней, условиями жизни и быта крестьян, которые с самого его выезда в деревню начинают приковывать его внимание. Юношей 20-ти лет он в своих письмах к моему брату К.Г. Хрущову так описывает свои впечатления. Письма эти так определенно характеризуют его начинающееся складываться мировоззрение, что я останавливаюсь на них подробнее и привожу выборки из них. Пусть А.И. говорит сам за себя.

Грачевка, 1889 г., 6 августа.
«...У нас волею судеб нет хлеба... Положение окружающих крестьян ужасное. У них нет даже хлеба на посев. Что же есть зимой? Чем и откуда платить подати, коли нет заработка? Чем кормить скотину, когда трава выгорала?.. Ведь если теперь нет семян, то почему пусты общественные магазины? Ведь если скоро будет страшный голод у нас, то почему кругом винных лавочек всегда толпа? Ведь если выборы крестьян свободны, то почему их старшины и старосты душат и грабят их, пользуясь их невежеством?.. Не оттого ли пусты магазины, что нет малейшего понятия об общественности и общественных интересах? Ведь оттого около кабака толпа, что нет разумной семьи, правильно понятых обязанностей; в старосты попадают миpoеды, потому что голоса бедных забиваются, потому что ведро водки стоит на первом плане... В семье мужик и его сын, баба и ее дочь – это что-то разное... Ни в муже, ни в жене нет правильного взгляда на общность интересов... И много, много неурядиц и неустроиц теперь у крестьян, всех и не перескажешь...
Ты спросишь, для чего это я тебе пишу. А для того, чтобы сейчас кое-что по этому поводу сказать и попросить ответа.
Можно ли после этого итти не-крестьянам крестьянствовать, итти добывать свой хлеб. Это можно делать только тем, которые к тому себя подготовили. Человек должен знать все, что только относится до быта крестьян, все, что ни писали на всех языках про положение низшего класса, все, чем и где нужно помочь крестьянину. Ведь не для себя же идти крестьянствовать. Ведь не столпничество же это (пример страшного эгоизма людей веры): я уйду-де от несправедливой тунеядной жизни цивилизованных людей и буду есть свой хлеб, мною добытый. Нет, ты учись, думай, работай, как помочь бедной спине, как просветить нагнутую голову крестьянина, – вот тогда ты желанный гость, вот тогда ты великий человек, вот тогда ты любишь крестьянина, тогда ты брат его, тогда ты ешь свой хлеб и кормишь им братьев своих. – А иначе на кой черт крестьянству твое гнилое пресное зарабатывание для себя хлеба. На кой черт при таком ужасном положении крестьян еще ничего немыслящие, ничего незнающие члены...».

Грачевка, 1889 г., 23 августа.
«...Ты говоришь, очередь за наукой доказывать, что не для собственного удовольствия или самоудовлетворения занимается она глубокомысленными вопросами и тратит столько сил и средств, а для улучшения быта всего человечества... Раз человек, движимый любовью к ближнему, хочет ему помочь – естественно он хочет помощь свою по мере сил своих сделать настоящей, существенной, а если так, то чем больше сил и знаний у такого человека, тем больше он и сделает... Что бы сделал ты, если бы после 8 класса остался в деревне и стал бы добывать свой хлеб, перестал быть дармоедом, паразитом – и что сделаешь ты, если будешь доктором и будешь жить в деревне. Скольким спинам поможешь ты тем, что добыто наукой, сколько сирот не будут сиротами? Ты будешь давать столько человечеству, сколько дала тебе сил мать-природа, насколько ты развил эти силы. Сколько семей спасешь ты, если разумной речью и энергией убедишь хотя одну деревню содержать запасной хлеб в исправности, сколько добра будет, если ты защитишь своим развитием и знанием крестьянскую темную голову. А что будет, если ты бросишь луч света в эту голову, озаришь кулачество, миpoедство, дикий, недостойный человека самосуд, массу темных сторон, недостойных любви к человечеству... Связать дорогие идеалы науки с идеалами любви – в этом прогресс и цель существования человека. – Так с Богом же! Вот цель жизни – освободить науку из недостойных рук и силу ее разделить по-братски всем братьям...».

Так писал юноша 20-ти лет, не желавший проходить равнодушно мимо ни одного из явлений жизни. Все его привлекало и останавливало на ceбе внимание, его чуткость и отзывчивость к людям трогали всех нас, его товарищей по университетской скамье. Получая от отца 25 рублей в месяц, он так умел сокращать свои жизненные потребности, так легко переносил все лишения, что еще умел отчислять от своего содержания и на стипендию для учащихся и вообще отзываться на окружающую бедноту. И делал это он радостно, легко забывал самого себя, был трогательно прост. Его ум работал постоянно в направлении помощи людям. Для него действительно все люди были братья, и вот почему он не считал себя в праве отгораживаться от них, и как ни увлекала его наука, она не оторвала его от действительной жизни. И в нем все более и более крепло желание сочетать науку с практической деятельностью. Вот почему, окончив естественный факультет и имея все данные сделаться незаурядным ученым, он решает в 1891 году поступить на медицинский факультет. Вот что он пишет:

Воронеж, 1891 год, 23 июня.
«Ты, конечно, знаешь, что в продолжение последних лет постоянно меня занимал вопрос, как и что делать с моей собственной особой, и есть ли у меня какие обязательства по отношению к кому или чему-либо, которые направляли бы мою деятельность в определенную сторону. Ты знаешь приблизительно, как я решил это – я делаюсь вольнопрактикующим сельским врачом; моя цель – создать в народе помощью рекомендации моего докторства интеллигентный кружок-артель, членами которой были бы и крестьяне. Эта артель даст средства существовать и артельной больнице, и артельной школе, и многому другому, что желательно у нас в селе, а главное даст возможность стать интеллигенту в прочные отношения к народу, не исключая и самого себя из его среды. Пайщик-доктор, пайщик-учитель, пайщик-агроном – вот те члены, которых я помещаю в свою горсть интеллигентов. Я не буду говорить об учителях; что бы они сделали, это понятно. Но о враче я прибавлю несколько слов. Врач ближе всего подходит к человеку, как к человеку. Врачу легче всего столковаться с народом, который очень недоверчив ко всем новшествам, особенно к чужим для него барам в непривычной для него обстановке. Значит, если нужны попытки сближать народ и интеллигента, то легче всего это сделает врач. Врач является основным камнем-фундаментом будущей артели. Присмотревшись к врачу, они скорее привыкнут и сойдутся с людьми, которые придут за врачами, – учителя, агрономы, техники. Вот почему я хочу быть врачом и чего я вообще хочу. Теперь, когда я, так сказать, объяснился по поводу того, что я хочу делать, я скажу, что я теперь предпринимаю. Во-первых, учиться и учиться. Учиться, как создается артель и каковы ее законы и формы в народе. Во-вторых, приучиться возможно точнее выражать и писать свои мысли, чтобы иметь возможность сказать большему количеству людей то, что считаешь за истину».

Как видите, своеобразная идея кооперации уже тогда зародилась в голове отзывчивого юноши, а в то время слово это еще не было в обиходе. А вот другое письмо 1891 года, оно написано студентом Шингаревым 27 лет тому назад, а между тем так близко касается переживаемого нами сейчас:

Воронеж, 1891 г. 1 июля.
«Читать я продолжаю так же много, то есть почти целый день. Читаю иностранную беллетристику 30–50 гг. Гюго, Бальзак, [Фридрих] Шпильгаген, [Бертольд] Ауэрбах, начну скоро Жорж Занд [Санд]. Со всем этим я был мало знаком, а между тем эти книги – отражение социальных идей тех лет, идей возникновения борьбы с капиталом рабочего, идей устройства ассоциации. Особенно сильно меня занял Шпильгаген своим «Один в поле не воин»... Возможно ли стремиться навязать громадной массе свои планы. Не дерзко ли по своей модели вылеплять колосса... До тех пор, пока масса не доросла до идеи, никакой талант не в силах ее поднять до нее. Масса делает то, до чего она сама доросла... Пусть будет какая угодно пропаганда, если масса доросла до идеи – будет великая реформация, в противном случае – идея заглохнет на время и будет как-бы дремать, ожидая роста человеческого. Не широкая пропаганда ее убьет, она сама заснет в окружающей массе, ее не понимающей...
Прибавлю выражение, которое я очень люблю в Евангелии: «Оставьте, если это дело человеческое, оно разрушится и без вас, а если Божеское, то вы не остановите его!» – это именно я и думаю...».

Годы студенчества проходят у А.И., помимо общей подготовки к врачебной практической деятельности, в попытке пропагандировать среди студенчества созревшую у него идею – идти работать в народ. Он пытается создать среди студенчества кружок лиц, сочувствующих этой идее, и как выборный курсовой староста, и как деятельный член землячества, единственной студенческой организации, допускаемой в то время администрацией, он зовет всю молодежь примкнуть к этому народническому движению:

Воронеж, 1891 год, 20 декабря.
«Сегодня мне хочется поговорить о нашей группе в кассе-группе, громко названной народниками. Что и в каком направлении мы будем делать сами для себя и что мы намерены давать нашим товарищам? Пока мы только в том и сходимся, что работать надо в народе и для народа. Но как работать, какова цель и направление работы? К разработке этого и будут направлены наши занятия. Понятно, что тут наша земляческая группа может явиться искусственной единицей, и хорошо было бы вообще составить кружок с этой целью. Думается, что хорошо бы как-нибудь разъяснить тот путь, по которому мы сами пришли к решению работать в народе; хорошо бы показать, почему мы считаем это основным вопросом данной исторической минуты, почему думаем, что сюда должны быть направлены силы интеллигента».

Сколько чутких молодых жизней погибало тогда, не найдя правильного разрешения мучительного вопроса о цели жизни. К числу таких жертв, погибших под бременем разрешимых сомнений, принадлежал и брат А.И. – Михаил Иванович Шингарев, студент Горного института, не смогший разобраться в мучивших его вопросах жизни и кончивший жизнь самоубийством. Он умер на руках у А.И., отравившись цианистым кали. Вот что пишет А.И., переживая это горе: 

«Сегодня 40 дней как умер Миша, и я все еще с трудом разбираюсь в путанице обрывков мыслей в моей голове. Теперь мне тяжело, очень тяжело, но личное горе так перепутывается с окружающим, так отождествляется с ним, а окружающее так требует помощи и утешения, что стыдно сидеть сложа руки и ныть. Работа... так и стоит в голове. И теперь я сильнее, чем когда-либо, хочу ехать и учиться, чтобы хоть миллионную каплю этого горя окрест постараться уничтожить». (Воронеж, 1891 г., 24 августа).

В 1892 году он на каникулах работает на холере в Усманском уезде [Тамбовской губ.] и пишет:

«В голове такое, что, право, нельзя писать. С утра до вечера занят, утром прием с 8 до 1 часа, потом объезд села, потом в другие села моего участка, в полутора верстах от нас холера, и я каждый день торчу там, лечу, хороню, мою и т.д. Тут же моя земская аптечка...» (Грачевка, 1892 г., 2 августа).
«У меня масса новых впечатлений и знакомых. Ближе я теперь к нутру народной жизни, смелее мои планы...». (Грачевка, 1892 г.).
«Я хочу в качестве врача быть культурным центром для деревни, хочу дать возможность устроиться многим лицам также, чтобы работать не одному, чтобы отчасти питать городом воспитанные потребности в культурном обществе и тем самым быть более способным к упорной и долгой работе в деревне...». (Грачевка, 1893 г., 17 августа).
«Я согласен, что в огромном большинстве случаев возникновение, осложнение или плохое течение болезни народа зависит от его экономического благосостояния, что земство очень мало и неумело пыталось изменить это экономическое состояние, – с этим я согласен. Но винить земство я не могу и думаю, что это ошибка. Разве можно что-либо сделать в земстве, когда ему не давали даже поговорить как следует, а его лучшие проекты возвращались с выговором... Да могло ли что-либо сделать земство, в которое не пустили «умственного пролетариата», а потребовали лишь ценза имущественного. Как видишь, у меня другой виновник всего нашего жалкого строя. Ты скажешь, что же делать? Не выступать же прямо против правящего меньшинства, как предлагают это оппозиционисты. Конечно, нет. Для меня все решение вопроса заключается в пробуждении самосознания масс. Это единственное, на что я могу надеяться, а следовательно, единственная работа в ускорении этого пробуждения, в помощи этому самосознанию. Нельзя винить искалеченное, вечно покорное земство, это все равно, что винить хромого, слепого и глухого в том, что он сбился с дороги и нескоро идет. Виновато то, что сделало его хромым, слепым и глухим, что лишило его чуткости, зрения, слуха и силы, собственных здоровых и честных ног. Задача обязательной интеллигентной работы, по-моему, теперь состоит в том, чтобы все свои силы и душу положить в пробуждение самосознания народа. Как это сделать? Не думаю, чтобы в Рим вела одна дорога. Я с каждым шагом убеждаюсь, что можно приобрести и доверие народа и влияние на него, будучи сельским врачом. Все остальные занятия тоже удобны, и тут, по-моему, и лежит задача нашей интеллигенции: она должна образовать кружки-артели докторов, учителей, агрономов, юристов, чтобы со всех сторон врываться в народную жизнь, изучать ее, помогать ее неурядицам, а главное, будить самосознание. Все иное мне кажется тяжелой и бесцельной работой. Давно, еще не поступая на медицинский факультет, я говорил тебе о том, что я не лечить собираюсь; это лишь средство легче сойтись с народом. Теперь я думаю то же и не желаю прикладывать благодетельного пластыря голодному и безграмотному народу». (Воронеж, 1894 г., 3 июня).

В 1894 году он кончает курс медицинского факультета и вот как описывает свою квартиру:

«Тут я устроился славно (пока не знаю только, где обедать). Комната небольшая, но высокая, светлая, окно выходит на задний двор, заросший молодыми тополями, скрывающими, правда, помойную яму; квартира «англичанина» теплая и удобная. Хозяйка – милая старушка-чиновница с тремя сыновьями и дочерью; взрослые все. Прислуги нет, почему ходить за хлебом, чистить сапоги надо самому; самовар подает хозяйка, очень заинтересованная тем, что в Воронежской губ. растут арбузы, про которые она говорит с особенной нежностью в голосе. Плата – семь рублей в месяц...». (Москва, 14 августа 1894 г. Б. Вражский пер., д. Ермолаева, кв. № 7).

Прежде чем осуществить свою идею вольнопрактикующего врача в деревне, А.И., по окончании курса и летней работы в земстве, едет в Петербург на повторительные курсы для врачей по хирургии и глазным болезням. Затем несколько месяцев работает в качестве запасного земского врача в Землянском уезде Воронежской губернии.
В 1895 году он женится на девушке-курсистке, которую знал давно и которой помогал еще со времен студенчества. Его жена – урожденная Евфросиния Максимовна Кулажко – была человеком, вполне разделявшим все взгляды Андрея Ивановича, на протяжении всей своей жизни она была верным спутником и другом А.И. Оставаясь всегда в тени, безропотно неся все неудобства жизни, на которые ее обрекали их общие планы идти в народ, она имела громадное влияние на А.И. Глубокий семьянин по природе, страстно любивший детей и своих, и чужих, он нашел в Евфросинии Максимовне действительно любящего товарища-жену, которая никогда не только не мешала его общественным стремлениям, но всячески поддерживала их, сама глубоко интересуясь ими. Она создавала в семье тот разумный семейный уют, в котором отдыхал А.И. в немногие часы, свободные от общественной работы.
Он пишет:
«От Вас я жду выбора для меня места в уезде, ибо с женитьбой ничто не изменится, но становится еще более прочным. Фроня хочет быть учительницей в земской школе. У меня так много хороших планов о нашей работе и так много надежд на нее, что я не хочу говорить об этом кратко...». (С.-Петербург, 1895 г. 11 марта).

II

С таким мировоззрением он вошел в жизнь. Никакие жизненные блага его не прельщали. Он пошел в народ, в его темную среду, полный сил, энергии и знания, готовый всего себя отдать на благо этого народа, и начал подвижническую жизнь в глухой деревне, известную немногим, его близко знавшим; большое общество не знает этой стороны его жизни, где проходили его лучшие молодые годы. Только крестьяне, бабы да ребятишки, которых лечил он, да призревал в своих яслях-приютах, помнят врача-бессребреника, отдававшего им все свои силы, и уже последующие годы при выступлении его в Думах, при чтении газет эти крестьяне с гордостью говорили: «Мы его знаем. Это наш Андрей Иванович».
Местом работы он избирает Землянский уезд Воронежской губернии, село Малую Верейку. Для начала он поручает мне купить ему хату в нашей деревне; хата-изба была куплена ему за 60 рублей. По деньгам можно судить о ее размерах и условиях жизни в ней. Он въезжает туда вместе с женой и открывает там прием больных с платой по 5 коп. с каждого на свое прожитье, а с бедных и совсем бесплатно. Лекарства дает местное земство, вся остальная работа лежит на А.И.: он развешивает лекарства, делает порошки, принимает больных, днем и ночью ездит к тяжелобольным, роженицам, в крестьянской телеге. Слава об искусном докторе-бессребренике быстро распространяется по окружным деревням, и народ валом валит, и А.И. нет ни днем, ни ночью покоя. Мои советы занять место земского участкового врача не действуют: А.И. тогда считал, что, как земский врач, он стоял бы дальше от крестьян, чем живя среди них общей с ними жизнью, и решился, наоборот, переехать в еще более глухое место, Большую Верейку. Там он открывает все тот же прием больных в такой же обстановке, но в помощь себе для отпуска лекарств он уже решается взять земского фельдшера. Жизнь его идет все в той же убогой обстановке, помощи он ни от кого принципиально не хочет брать, и жена его разделяет с ним все материальные невзгоды жизни. А.И., увлеченный все возрастающим своим авторитетом среди крестьянства, не замечает этих невзгод и не тяготится ими. Помню, я приехал к нему: жду конца пpиeмa; за перегородкой фельдшер отпускает лекарства, записывает больных. Слышу голос старушки-больной, обращающейся к фельдшеру:
–	Сколько же тебе, батюшка, за хлопоты?
–	Мне целковый, да и доктору за труды не забудь пятачок отдать.
Немного таких добровольных пятачков собирал будущий «министр-капиталист», но ими ограничивал свои жизненные потребности, а фельдшер не забывал себя и был доволен скромностью доктора.
В таких условиях у него родится сын. Работа увеличивается и становится не под силу. Крестьяне на сходе делают постановление: в виду огромной пользы, которую оказывает населению А.И., предоставить в его распоряжение 600 рублей в год для найма помещения для больных и амбулатории. Таким образом, медицинская деятельность А.И. все расширялась и через три года поневоле слилась с деятельностью участкового земского врача, и на месте его работы создался им основанный земский медицинский пункт. Память о бескорыстном враче, всего себя отдававшем интересам крестьянства, до сих пор живет в местном населении.
Он весь горел о благе этого народа. Урезывая в личных потребностях и самого себя и свою семью, отказывая себе во всем, он все, что только мог, отдавал той бедноте, среди которой жил одной общей жизнью, и, конечно, не одною врачебной деятельностью он привлекал население, а покорял всех своими обаятельными душевными качествами, искренней простотою, любовным отношением к другим, самозабвением для общего блага. Личных интересов у него никогда не было, и та убогая обстановка, в которой приходилось жить его семье, несмотря на всю его любовь к жене и детям, показывает, что даже интересы семьи, в смысле ее элементарного комфорта, он приносил в жертву той общей идее, которая воодушевляла его и заставляла забывать неудобства жизни и неуклонно идти по раз намеченному пути.
Тяжелые условия работы, суровая обстановка сказались уже на первых шагах его работы. Во время одного из его людных амбулаторных приемов ему принесли дифтеритного ребенка, с которым он долго и, как всегда с детьми, любовно возился и вскоре сам заболел тяжелой формой дифтерита, угрожавшей его жизни. Много тревожных дней и ночей провела у его изголовья его жена, Евфросиния Максимовна, пока он поправился. К счастью нам удалось перевести его ко мне в имение и там создать необходимый уход в тяжелой мучительной болезни, от которой он едва не погиб.
Весь захваченный идеей, с неутомимой энергией неся неимоверный труд, всегда приветливый и жизнерадостный, он бодро шел вперед с верой в свои силы, с верой в русский народ. Юношей он искал «правды жизни» и нашел ее в своем служении народу.
Помещаемый здесь портрет Андрея Ивановича относится к этому периоду его работы, таким он был снят в 1896 году в Землянске Воронежской губ. в один из своих приездов в Земскую Управу…

III

…А.И. ищет возможности приближения медицинской помощи к населению, разрабатывает новые планы сети медицинских участков, настаивает на отмене платы за лечение, взимаемой с крестьянского населения некоторыми земствами, вносит тот живой дух сознательной творческой работы, которой он всегда так отличался, и на основе точных данных собственных исследований, подбора фактического материала и жизненного опыта работы в деревне, он через санитарные советы предлагает земству целый проект планомерного развития медицинской организации, так блестяще защищаемый им и сочувствующим ему и объединенными им же товарищами – земскими врачами, что и цензовое земство того времени под напором его блестящих доводов, подкрепленных целым рядом цифр, в большинстве случаев становилось на его точку зрения и медленно, но неуклонно шло вперед по осуществлению его планов.
Уже тогда он поразительно ясно и просто умел apгyментировать свои положения и убеждать своих слушателей, которые невольно поддавались логике его доводов, его пылкому темпераменту и искреннему воодушевлению, которым он заражал всех. Maло-помалу он становится вдохновителем всех прогрессивных течений в земстве. Он весь уходил в работу земства и от чисто медицинских исследований его невольно потянуло к исследованию санитарных условий жизни в деревне, а от них к изучению крестьянского бюджета и бюджета земства.
Почти с самого начала своей общественной работы по цензу своего отца он с 1895 года был избран гласным Усманского уездного земского собрания и состоял им до последнего времени. Даже его противники по убеждениям всегда отдавали должное его неутомимой добросовестной работе, его знанию земского хозяйства. С того же 1895 года вплоть до 1901 года он избирается губернским гласным Тамбовского земского собрания и там старается проводить вместе со своими единомышленниками все прогрессивные земские начинания.
Всегда мягкий и незлобивый и вместе с тем стойкий и убежденный народник, он сталкивается в Тамбовской губернии с группой не менее убежденных консерваторов, с кн. Чолокаевым во главе. Bсе они признавали большие заслуги А.И. и очень внимательно относились к его выступлениям в земском собрании. Он был деятельным членом ревизионной и сметной комиссий, внимательно изучая все земские сметы и отчеты. Взяв любую книжку журналов земского собрания тех лет, почти на каждом шагу можно встретить или доклады А.И. или отдельные его предложения. Он работает не только в самом земском собрании, но главными образом во всех его многочисленных комиссиях, комитетах и советах, этих главных сосредоточиях тогдашней земской и общественной жизни. Вместе с К.А. Новосильцевым, М.Н. Колобовым, В.В. Измайловым, Л.Д. Брюхатовым, Б.М. Петрово-Солововым и другими он организует в тамбовском земстве так называемую группу земцев-конституционалистов, игравшую весьма видную роль.
И в Воронежской губернии он группирует около себя прогрессивных земцев, как среди гласных, общественных деятелей, так и среди врачей и всего так называемого третьего элемента. И когда наступил период работы известных совещаний о нуждах сельскохозяйственной промышленности, возникших по мысли гр. Витте в 1902 году, А.И. выдвинулся в Воронежском комитете своим докладом вместе с другими общественными деятелями: Бунаковым, Мартыновым, Щербиной, Перелешиным и Алисовым. Известный земский съезд 1902 года предопределил направление работы общественных деятелей в этих сельскохозяйственных комитетах, к которым земство, как целое, как известно, не было привлечено. Этими совещаниями открывается и выявляется громадный рост общественного самосознания, таившегося до тех пор в разрозненного в земской и городской прогрессивной среде. Как и в других частях России, в Воронежской губернии, прозвучали отголоски идей этого съезда, и их воплотителем и вдохновителем был Андрей Иванович, выступивший в Воронежском уездном комитете с докладом, раскрывающим финансовое положение края, с подсчетом, что казна взимает с населения и что она дает ему взамен того, и с признанием вытекающей отсюда необходимости привлечь представителей населения к обсуждению их сельскохозяйственных и финансовых нужд. Но для этого необходимо прежде всего изменить общие условия, стесняющие общественную жизнь, устранить недостатки современной финансовой и экономической политики государства, в силу которой насущная потребность местного населении не получает справедливого удовлетворения по недостатку на местах необходимых для того средств.
По-моему, именно с этой поры предопределился уже вполне естественный поворот в работе Андрея Ивановича от общественного врача к общественному деятелю, от санитарного исследователя деревни к исследователю по бюджетному и финансовому вопросам.
Результаты выступления земцев в Воронежском уездном сельскохозяйственном комитете, направлению деятельности которого не противодействовал даже губернатор [П.А.] Слепцов, не замедлили сказаться. В Воронеж приехал по поручению Плеве товарищ министра внутренних дел [Н.А.] Зиновьев и приступил к подавлению «крамолы». Вот как описывает А.И. это событие.
«...Ты, конечно, знаешь нашу Воронежскую историю. Возмутительна она до последней степени и ничего подобного даже и вообразить было нельзя. Занятие сельскохозяйственными комитетами кончается официальной провокацией, и люди, у которых спрашивали откровенного мнения Высочайше утвержденной комиссии, терпят наказание за свое мнение. Ты, конечно, слышал, что Слепцов в отставке [«нам такого губернатора не надо», кричит расходившийся министр [В.К. Плеве] и его помощник [Зиновьев]. Алисова обвиняют в государственном преступлении и предлагают выходить в отставку. Он держит себя очень порядочно и пока очень независимо. Жаль только, что не все предводители его поддерживают. Только один Прутченко возражал, когда Зиновьев выговаривал вину всем собранным вместе предводителям. В невинном докладе Мартынова увидали покушение на самодержавие и услали бедного чудака в Архангельск, Бунакова за дерзновенные речи вызвали в Питер для объяснений. «Но этим дело не кончится», – грозит Зиновьев остальным авторам «государственного преступления». Мы были все вызваны к нему и выслушали, что наш доклад не поправился министру (как будто мы могли говорить только то, что понравится Его Высокопревосходительству), что это не серьезная работа, а «хлесткий фельетон», вроде подпольного фельетона, попавшего даже в газеты и возмутившего всех верноподданных. Затем на другой день некоторые, по-видимому более серьезные, «преступники» были вызваны к нему поодиночке в номер. Здесь фигурировали: Вашкевич, Щербина, Колюбакин, Шуринов, Тезяков, Перелешин, Александров, А.И. Звегинцев, Переверзев – податной инспектор, какой-то полковник Яковлев. Меня и еще некоторых других не позвали, как «шушеру». Г. Зиновьев внушал, грозил, издевался, высмеивал, не давал говорить и т.д. Перелешину заявил, что Мартынов анархист, и что такой доклад мог писать только преступник или сумасшедший. На следующий день новый разнос Щербине, угроза, что его поведение отразится на его сибирской экспедиции, затем издевательства над земскими начальниками Воронежского уезда: «Я понимаю теперь, почему в уезде отсутствует правопорядок и чувство законности», – восклицает он, узнав, что их ни разу не ревизовали. «Хороши были губернаторы». Потом пошел разнос порядков губернской больницы, а потом я уже ехал сюда и не знаю, что еще там продолжает твориться. Вероятно, всех нас постигнет «заслуженная кара», и как им не раз указано, будет предпринята основательная чистка всей губернии и земства. Вот все происшедшее, похожее на дикий кошмар, который едва ли мыслим даже во сне». Надруганье над общественной мыслью, которую сами же вызвали, издевательство над личностями, не стесняясь ни их положением, ни возрастом, угрозы и кары, уже осуществившиеся, дальнейшие обещания, и все это беззастенчиво, безбоязненно, с поразительной самоуверенностью и нахальством. Ты поймешь, в каком озлобленном настроении не только мы, призванные к порядку, но в гораздо большей степени все мало-мальски порядочные люди в Воронеже. И зачем понадобилась гг. бюрократам такая история, в которой, конечно, не они будут пользоваться популярностью? И если бы без этого воронежский доклад скоро потонул бы в ряду других, прошел бы почти незаметно, то благодаря им он теперь действительно заинтересует всю Россию, и то, в чем они обвиняют нас, будет делаемо их собственными руками. Истинное вырождение самодержавной бюрократии, не ведающей, что творит». (Воронеж, 5 ноября 1902 г.).
Какими пророческими были слова русских конституционалистов, к которым принадлежал и А.И., примкнувший к Союзу Освобождения, когда они писали еще в первом же номере известной газеты [журнала] «Освобождение» в 1902 году:
«...Общественная жизнь усложнилась настолько, что уже не может уместиться в рамках более примитивного общественного строя. Когда такое время наступает, когда новый год истории стучится в дверь, бесполезно ставить на пути его препятствия и задержки. Он все равно придет: осторожно и разумно поступит тот, кто посторонится и даст ему дорогу. В истории Древнего Рима сохранилась одна поэтическая легенда: Сивилла из Кум пришла к царю Тарквинию продавать ему книги и судеб. Царю назначенная Сивиллой цена показалась дорогой. Тогда Сивилла бросила в огонь часть книг», а за остальные потребовала ту же цену. Царь все еще колебался. Сивилла сожгла еще часть книг. Посоветовавшись с авгурами, царь, наконец, купил по прежней цене то, что осталось. Римская легенда дает полезный урок царям и авгурам. С исторической необходимостью торговаться опасно. Чем дальше, тем меньше она уступает. И кто не хочет читать таинственную книгу судеб в ее естественном порядке, тот дорого заплатит за последние страницы, на которых написана развязка».

Вопросы крестьянского быта по-прежнему составляют главную задачу обследования А.И. Он всесторонне изучает имеющиеся материалы и горячо отстаивает крестьянскую общину.
Еще будучи земским врачом Гнездиловского участка, А.И. приступает к обширному санитарному исследованию условий жизни находящихся в его участке беднейших селений, получивших так называемый «нищенский» надел, и в 1901 году появляется его известный труд «Вымирающая деревня» (село Животинное и Маховатка, Воронежского уезда), напечатанный в «Саратовской Земской Неделе».
Это глубоко продуманное интересное обследование двух типичных селений имело большой успех. А.И. пришлось выпустить свой труд вторым изданием в 1907 году. В предисловии к нему он между прочим говорит:

«Тяжелая картина резкого санитарного неблагополучия, соединенного с поразительной экономической несостоятельностью населения, дала мне основание применить к этим селениям определение «вымирающих» деревень.
Они не являлись чем-либо особенно исключительным... Картина физической и материальной немощи населения, почти безграмотного, забитого и лишенного стойкой самодеятельности, была тем более тяжка, что она являлась как бы характеристикой общего положения сельского населения обширного района России...
Мне хотелось вновь воскресить в памяти общества картины деревенской нужды, хотелось вновь напомнить, как живется этому великому русскому страстотерпцу, этому сирому безграмотному и безответному люду, сотни тысяч сынов которого гибли тогда в далекой стране на чуждых, залитых кровью полях Манчжурии.
Мне хотелось хотя бы чисто фактическим материалом, голосом сухих и мертвых цифр напомнить о живых и страдающих людях, очертить, в какие невыносимые условия существования поставлены эти люди у себя дома, в своей убогой хате, с своей удручающей темнотой, показать, как гнетуща эта мертвящая действительность их родного села».

Этот труд положил начало ряду его дальнейших санитарно-статистических работ, обративших на себя внимание специалистов, и когда санитарный врач Н.И. Тезяков, оставил службу в Воронежском земстве и перешел в Саратовское земство, общий голос всех земских работников и врачей настойчиво указывал губернской управе остановить свои выбор на А.И., и с 1903 года он получает назначение губернского санитарного врача и переезжает из деревни на работу в Воронеж. Оставляет он свою деревенскую деятельность не без боли в сердце и вот что пишет:

«Я действительно получил от Урсула предложение занять место Тезякова, и как только его утвердят в Саратове, я могу перебраться в Воронеж. И.Я. Ростовцев говорит, что лично меня утверждать уже не нужно, ибо это лишь перевод по службе, а не новая служба. Так это или нет, покажет будущее, [но] я решил взять место... Кроме того, только теперь я понимаю, как мне тяжело расставаться с Гнездиловкой и с деревней вообще. Как ни мало касался ее я последнее время, но все же мне казалось, что я не очень уклоняюсь от первоначальных, может быть и «бессмысленных мечтаний». Реальная действительность притянула меня к городу, но к нему не лежит сердце, мне жаль деревни и своей амбулатории и проч. и проч. Несмотря на то, что я рад предложению управы, мне тяжело, как давно не было. Точно я ломаю свою жизнь и что дальше будет, не знаю». (Гнездилово, 9 марта 1903 г.) 

Ставши заведующим Санитарным бюро Воронежского губернского земства, А.И. сразу же проявляет, свои яркие индивидуальные качества. На съезде земских врачей и председателей управ Воронежской губернии он выступает с обстоятельным докладом об общегубернской санитарной организации. Одобренный съездом доклад этот был принят губернским собранием и проводился в жизнь на местах Андреем Ивановичем.
Ему первому принадлежит труд по обследованию школ в санитарном отношении, он пропагандирует идею устройства горячих завтраков (школьных приварков) в начальной школе. Немало труда и времени отдал А.И., еще будучи земским врачом, устройству яслей-приютов для детей в деревнях во время летней рабочей поры, и написанная им популярная брошюра немало способствовала распространенно этих яслей по целому ряду селений Воронежской губернии. С 1903 года по 1906 он издает журнал «Земская Воронежская Врачебно-Санитарная Хроника», печатает «Очерк холерной эпидемии 1892 г. в губернии», «Заболеваемость Воронежской губернии 1898 – 1903 гг.», «Малярия в Воронежской губернии» и ряд других санитарно-статистических работ.
Он разрабатывает широкий план борьбы с холерной эпидемией, угрожавшей тогда, в 1905 году, Воронежской губернии, энергично защищает свой проект в губернском земском собрании, организует совещание по холере из общественных деятелей и врачей, подбирает медицинский персонал для предстоящей борьбы с холерой, встречает большие противодействия со стороны местной администрации в утверждении этого персонала.
Вся деятельность А.И. возбуждала большие подозрения со стороны охранного отделения и местных властей, они чрезвычайно подозрительно относились к новым начинаниям губернского санитарного врача и устраиваемым им совещаниям как по губернии, так и по уездам и по набору так называемых «холерных отрядов».
Это неутверждение врачей на земской службе носило тогда массовый характер по России, и один из администраторов дал характерный ответ по поводу неутверждения врачей: «Эпидемия не так страшна, как революция».
В связи с наступившими осенью 1905 г. крестьянскими погромами помещичьих усадеб, принявшими в Воронежской губернии довольно значительные размеры, начались аресты «холерного» персонала.
Тучи на политическом горизонте, как известно, начали сгущаться еще с 1904 года. Реакция, проявляемая правительством, во главе которого был В.К. Плеве, достигла тогда своего апогея. 15 июля 1904 года Плеве был убит.
Наступает эпоха политики «доверия обществу», осуществляемая кн. Святополк-Мирским, на которую так дружно откликнулись все земства.
8 ноября 1904 года в Петербурге состоялся исторический съезд земских и городских деятелей, где идеи земцев-конституционалистов восторжествовали, и с тех пор «правильное участие народного представительства в осуществлении законодательной власти» стало лозунгом всех прогрессивно настроенных земцев, выносивших постановления земских собраний о посылке государю «приветственных» адресов приблизительно одинакового конституционного содержания. А.И. в это время весь горел в новой общественной работе, и чутко переживал все происходящее.
18 ноября 1904 года он пишет: 
«Вчера по почте я отправил тебе постановление петербургского совещания, пошли за ними завтра, они очень интересны. В субботу в Гранд-Отеле вечером будет банкет для выслушивания от участников совещания отчета в их поездке, а поездка была очень интересная. Может быть, ты приедешь в субботу. В Питере собралось 105 человек, не было только представителя Олонецкой губернии за невозможностью приехать из-за ледохода на Ладожском озере. Журнал и 11 постановлений подписаны 104 лицами. Один только Стенбок-Фермор, херсонский представитель, не подписался. Воодушевление было огромное. Прислали массу адресов из всех углов России. Главные из них от финляндцев, от 110 московских профессоров и приват-доцентов, от нижегородской интеллигенции за 400 подписей о конституции, адресованных прямо в Министерство Внутренних Дел – в «Земское совещание» – и принесенных чиновником из министерства.
По окончании был устроен банкет из 200 человек литераторов для приветствия земцев. Председательствовал Короленко. Говорились пылкие речи. Мирскому передали постановление съезда. Он сказал, что сочувствует, но «полковник» не желает. Впрочем, это последнее пока по слухам. Воронежцы, бывшие на совещании, уехали раньше и пока ничего не знают. Запрещение «Нашей Жизни» за передовицу, в которой автор говорит, между прочим: «Пора признаться, что охранять порядок нечего, ибо порядка у нас никогда не было, пора перестать бояться того, что на полицейском языке зовется беспорядок», – сочли за призыв к возмущению. «Право» получило предостережение за статью Пешехонова «Война и отечество». Статья очень сильная и производит громадное впечатление. Автор винит бюрократию и говорит: «Нельзя доверяться механизму, который так плохо ведет дело». В Воронеже у Покрова была панихида по Бунакове. После нее на паперти кое-кто пытался говорить, но слабо».
Воронежское губернское земское собрание, не без влияния группы единомышленников А.И., в адресе Государю после расстрела мирных рабочих на площади у Зимнего дворца 9 января, писало, что оно не может не высказать совершенно открыто то, что оно считает «правдой по отношению к переживаемым внешним и внутренним горестным событиям, завершившимся на этих днях кровопролитием на улицах нашей столицы. Глубоко потрясенные этим последним, являющимся в существе своем лишь одним из проявлений того неустройства нашего, которым порождены все означенные события, собрание твердо верит, что лишь немедленный призыв свободно избранных представителей всего народа для разработки реформ, направленных к устранению существующего произвола и безответственности администрации и к водворению господства права в нашем  отечестве может внести надлежащее успокоение и устранить распространение по всей России кровавых событий, а также установить на незыблемых основаниях те правовые устои, при которых только возможны преуспеяния и дальнейшее развитие дорогого нашего отечества.
Сделать это необходимо, тем более, что исторические условия, при которых сложился современный наш строй, существенно изменились: внутренняя жизнь России и ее задачи осложнились, общественное правосознание выросло. Только переустройство ее на началах истинного правового государства, с постоянным участием народного представительства, в осуществлении законодательной власти, позволит нашей стране идти не позади, а рядом с другими культурными европейскими государствами».
18 февраля 1905 года был опубликован Высочайший указ Сенату и рескрипт Булыгину – «привлекать достойнейших, доверием народа облеченных, избранных от населения людей к участию в предварительной разработке и обсуждении законодательных предположений». Так предполагалось создать законосовещательное учреждение, совершенно не удовлетворявшее требованиям общества. 	
20 марта А.И. выступает в Москве на Пироговском съезде, где принимает деятельное участие в «холерном» заседании, вынесшем политическую резолюцию требования созыва народного представительства на основе всеобщего избирательного права.
В мае 1905 года при участии А.И. в собрании служащих Воронежского губернского земства был выработан проект и объединения всех земских и городских служащих в профессиональный союз.
Политические события шли быстро одно за другим. Идеи Союза Освобождения, проводимые А.И., встретили отклик в общественных деятелях г. Воронежа и Воронежской губернии. События нарастали и захватывали всех. Известие о полном поражении нашего флота при Цусиме, земские и городские съезды, депутация к Государю от съезда с кн. 	Трубецким во главе, июльские съезды земских и городских деятелей, закончившиеся обращением к населению, опубликование Булыгинской совещательной Думы 6 августа, сентябрьский земский съезд, учреждение к.-д. партии в октябре и наконец манифест 17 октября 1905 года – вот короткий перечень всего происходившего в стране. На все эти события откликался А.И. в местной и общественной жизни и перегруженный колоссальной ответственной специальной работой заведующего санитарным бюро, наваленной почти исключительно на его плечи, А.И. за этот период полного расцвета его таланта общественного деятеля, проявляет поразительную работоспособность и со свойственным ему заразительным воодушевлением, удачно сочетаемым с трезвой деловитостью, выступает в публичных лекциях, собраниях, уличных митингах на площадях, банкетах с популярным разъяснением населению происходящих событий. Его роль за эти знаменитые октябрьские дни в Воронеже была единственна и исключительна; она останавливала на себе внимание всех общественных кругов. Судьба его как будущего народного представителя, была предрешена, это был общий голос всех.
С образованием к.-д. партии А.И. становится во главе местного отдела в качестве председателя комитета и задачей своей, как и всегда, ставит широкое осведомление населения. На площадях и в железнодорожных мастерских он выступает перед громадной толпой с неизменным успехом, с разъяснением начал манифеста 17 октября. Если на выборах в первую Государственную Думу партия Народной Свободы имела успех по Воронежу и Воронежской губернии, то несомненно главная заслуга в этом принадлежала Андрею Ивановичу. Его поразительное умение изложить общедоступным ярким языком все политические требования, выявить свое сознательное критическое отношение к переживаемым, событиям, смотреть правде и русской действительности в глаза, предостеречь от излишних увлечений и не поддаваться демагогическим приемам всегда было характерною чертою выступлений А.И.
14 декабря 1905 года, в день годовщины восстания декабристов, вышел первый номер газеты местного отдела партии Народной Свободы – «Воронежское Слово», душой которого, а потом и фактическим редактором был А.И. Большинство передовых статей принадлежало ему, они преследовали ту же цель быть понятными широким кругам населения, подготовить население к предвыборной избирательной кампании в первую Государственную Думу, чтобы оно могло наиболее сознательно отнестись к выборам.	
На выборах по Воронежу в выборщики в первую Государственную Думу абсолютное большинство принадлежало партии Народной Свободы. В числе выборщиков, конечно, одним из первых был А.И. Он считался самым достойным, самым крупным и бесспорным кандидатом в первые народные избранники. Он уже готовился к этому. Но местный отдел партии решил иначе. Было признано необходимым, во что бы то ни стало сохранить А.И. для местной работы и не отпускать в Петербург в Первую Думу, куда и без того партия дала достаточно ярких представителей от других городов. Выражалось опасение, что с переездом А.И. в Петербург заглохнет местная партийная жизнь, так блестяще им руководимая, и Воронеж, сознательно ценя А.И., не решился его отпустить, не дал его в Первую Думу. От Воронежа партия дала в Первую Думу П.Я. Ростовцева и от Воронежской губернии – пишущего эти строки. С сожалением А.И. покорился и остался. Этим он был случайно сохранен для будущей продолжительной политической деятельности.
72 дня просуществовала первая Дума, а затем большинство ее, подписавшее Выборгское воззвание, надолго отстранено было от общественного дела.
Население должно было достойным образом ответить на разгон Первой Думы. Наступили выборы во Вторую Думу, и никто не сомневался, что население пошлет А.И. Местная администрация употребляла все усилия, чтобы не допустить этого. Еще со времени комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности в 1902 году А.И. все время находился под полицейским надзором, а теперь губернатор, воспользовавшись только его принадлежностью к партии к.-д., отстранил его от должности [в земстве], чему предварительно предшествовал обыск, произведенный у него на квартире.
«Меня посетили гости 29-го в ночь, рыли бумаги, письма, книги. Ничего не взяли, написали протокол, что ничего преступного не обнаружено, на другой день был вызван к допросу, и допрос писался о принадлежности к партии к.-д. А виновность в том, что состою ее председателем в Воронеже. Что будет дальше – не знаю; по-видимому, это выборный маневр, но куда он поведет, к высылке или высидке, или еще чему-либо, не знаю». (Воронеж, 8 января 1907 г.)
«Наконец я попал в разряд бывших людей. Уволен вследствие политической неблагонадежности. Это явилось последствием обыска и допроса. А теперь возникает судебное дело. Конечно, действуя по инструкции свободных выборов, местная административная юстиция намерена предать меня суду. Когда и по какой статье это будет сделано, я еще не могу сказать, ибо не получил официального уведомления, но думаю, что статья будет соответствующая, чтобы получить исключение из списка избирателей – это все, что им нужно.
В управе еще два-три дня для сдачи дел. Ты спрашиваешь, что я буду делать, – еще сам точно не знаю. Ехать некуда, везде санитария рушится и мест, соответствующих моей деятельности, нет. Брать участковую больницу трудно. Думаю постепенно начать зарабатывать литературной работой. Но это путь медленный и колеблющийся. Думаю начать практику в Воронеже, но – Боже! – как мне это тяжело и не по душе. Месяца на 2–3 у меня хватит денег на житье. Моя надежда двояка: или общественный кризис затянется, темные силы будут торжествовать и разгонят Думу, так как я уверен, что она будет прогрессивная. И тогда еще придется долгие годы пробиваться разными делами и делишками. Надеюсь, что в 3 месяца кое-как устрою себе заработок. Или одолеет общественная самостоятельность, реакция наклонит голову, и тогда снова я смогу найти общественную работу по душе.
Настоящее злоключение в духе манифеста 17 октября я встретил совершенно спокойно и бодро. Оно даже придает мне энергию. Как-то тяжело и неловко было оставаться среди общего крушения честных людей от нахлынувшего дикого правого терроризма. Теперь этого чувства нет. Приходится взяться за непривычную и нежеланную работу, но на душе ясно и бодро. Твердо мы верим, что будет еще и у нас настоящая прежняя культурная работа, широкий расцвет общественных сил и полное торжество освобожденного народа. И время это близко. Поверь, что наши жалкие враги тогда будут еще белее жалки и презренны». (Воронеж, 14 января 1907 г.).

IV

Еще в студенческие годы в Воронеже, в тесном кругу друзей, молодежь, в том числе и А.И. и его будущая жена Е.М. Кулажко гадали в ночь под Рождество, кто кем будет, и А.И. вынул свой жребий, написанный рукою его невесты – «будет первым депутатом русского парламента». Это было, кажется, в 1893 году, и тогда все смеялись – таким отдаленным, невероятным и несбыточным казалось это.
И вот предсказание сбылось. А.И. нашел свою судьбу и вошел народным избранником во Вторую Государственную Думу и с тех пор на протяжении 10 лет во все Думы – вторую, третью и четвертую А.И. избирается неизменным депутатом.
Вторая Дума существовала всего 102 дня, прожив немного дольше, чем первая. Она собралась 20 февраля 1907 года. Депутат от Воронежской губернии – А.И. – сразу занял в ней одно из видных мест, как яркий представитель партии Народной Свободы. Он считает необходимым прежде всего укрепить в народном сознании, в широких массах идею народного представительства и с этою целью продолжает писать популярные статьи в «Воронежском Слове» под заглавием «Дневник депутата» и деятельно сотрудничает в «Думском Листке».
Редакция «Воронежского Слова», получив извещение об избрании А.И. во Вторую Государственную Думу, вывесила в окне своей конторы написанный жирным красным карандашом бюллетень выборов. Не прошло и получаса, как в контору редакции является чиновник местной администрации и требует, чтобы бюллетень, написанный красным карандашом был снят и заменен бюллетенем, написанным черным карандашом.
А.И. в одной из своих статей в «Думском Листке» так определяет задачи Второй Государственной Думы:
«Вновь собирается Государственная Дума, вновь начинается работа народных избранников. 7 месяцев минуло с тех пор, как первая Государственная Дума безвременно принуждена была прекратить свою работу. Эта прерванная работа была вся проникнута горячим желанием вывести родину на путь мирного развития.
Задачи, стоявшие перед первыми народными представителями, были чрезвычайно трудны и многосложны. Дума должна была установить законность и право в стране, порабощенной вековым произволом. Ей было необходимо защитить всех граждан русской земли от беззакония и насилий безответственных властей, обеспечить жизнь и свободу. Она стремилась всеми силами как можно скорее придти на помощь обнищавшей стомиллионной массе крестьян путем дополнительного наделения землей...
Расшатанное государственное хозяйство, громадная задолженность и затруднительное положение государственной кассы принуждало немедленно приступить к пересмотру росписи доходов и расходов, установить точный учет и контроль собираемых с народа денег.
Раскрытие и обнаружение целого ряда тяжких преступлений, попустительств, нарушения законов и нерадения властей привело к неизбежному требованию ответственного министерства, т.е. к такому порядку, при котором министры, управляющие делами государства, отвечали бы перед Государственной Думой и не могли бы оставаться на своих местах без одобрения их деятельности народными представителями.
Таковы были наиболее важные, наиболее неотложные задачи первой Думы. Вся охваченная сознанием тяжелой ответственности перед страной, перед многострадальным народом, пославшим в нее своих лучших представителей, первая Дума работала изо дня в день, не щадя сил, не зная отдыха, отбросив в сторону все, кроме блага народа.
Темные силы не давали ей довершить великое дело – устроения русской земли. Злобствуя за обличение беззаконий и насилий, встревоженные и испугавшиеся за свои преимущества земли и капитал, забыв о страданиях народа и корыстно заботясь только о своем благополучии, они добились роспуска первой Думы.
Горячая работа народных представителей, направляемая главным образом членами партии Народной Свободы, прервалась сразу. Надолго замолкли смелые и честные голоса лучших людей русской земли. Наступила тяжелая полоса бездумья.
Стоном и кровью казненных пошла она по лицу необъятной родины. Попали под суд прежние работники первой Думы. Десятки тысяч невинных людей были ввержены в заточение, сосланы в места далекого севера, оторваны от своего дела, от своих семейств. Издававшиеся временные законы шли как раз напротив заветам первой Думы. Тяжкие, гнетущее семь месяцев, наконец, прошли.
Вновь собраны народные представители, вновь заговорит их устами народ, вновь начнется нить прерванной работы. А работа, лежащая перед ней, по-прежнему также громадна и также настоятельно необходима. Освобождение русских граждан от насилий и произвола, наделение крестьян землею, защита рабочих путем законов, упорядочение государственная хозяйства и учет доходов и расходов, устроение местного самоуправления городов и земств, проведение в жизнь ответственности министров... Словом, все то, чего добивалась и что защищала первая Дума.
Приходится вновь воскресить созидательную работу партии Народной Свободы, доканчивать ее новыми руками, поддержать заветы первой Думы».

Общее политическое положение того времени А.И. характеризует в статье, помещенной в «Речи» 22 апреля 1907 года, «Трагизм современности»:
«Россия переживает один из мучительнейших переходных моментов своего политического бытия. Острая грань между кошмарным отживающим прошлым и медленно нарождающимся будущим еще не преломилась. Вспыхнувшая в 1905 году стихийная волна пробуждения народа еще не улеглась в закономерные рамки мирного течения обновленной жизни правового государства.
«Старый порядок» не только не отошел в вечность, неохотно уступая место новой жизни, но всячески еще цепляется за свои прошлые права и привилегии.
Туманная завеса будущего беспорядочно волнуется, колышется под напором противоположных течений, но никто еще не может сказать, что уже видит ясно стоящие за ней очертания. И ту же полосу сомнений, вспыхивающих надежд и повседневной, частью случайной, мелочной борьбы переживает Государственная Дума.
Она так далеко непохожа на первую Думу. Первая Дума появилась, как первая весенняя гроза над оживающей землей, и исчезла, как уходящая в даль, озаренная радугой туча.
Вторая, рожденная в хмурое ненастье безвременья, окутана туманом и серой мглой. Ей выпадает на долю тяжелая повседневная работа, долгая, медленная, упорная работа. И пока она в муках и страданиях борется за эту работу. В ее составе совершается длительный процесс взаимного трения, взаимных укоров, взаимных обид и настроений.
Трудные дни переживает Государственная Дума. Острая грань, разделяющая прошлое, еще не минувшее, от будущего, еще не наступившего, далеко не пройдена ни Великой Россией, ни ее представителями в Таврическом дворце.
И давит, и режет эта острая грань, и с тяжкими муками переходит ее великий народ. История идет медленно, и ее колеса, совершив могучий размах, находятся на мертвой точке перед планомерным движением. А уставший народ ждет обновления жизни, мира и творческой работы.
А правое и крайнее левое крыло Думы еще жаждут борьбы, еще вызывают друг друга на бой... И в этом трагизм современности».

В своем «Дневнике депутата», помещенном в «Воронежском Слове», А.И. шаг за шагом описывает свои впечатления и переживания в каждом заседании Государственной Думы, старается быть в постоянном общении и единении с народом, его избравшим. Вот что он пишет в своем первом дневнике [т.е. первой статье цикла] от 20 февраля 1907 г.: 
«Телеграф и газеты принесут в Воронеж раньше меня точный отчет работ второй Думы. Они передадут то кратко, то стенографически всё, что говорили народные представители, все, что пытались делать ставленники безответственного режима. Запоздалые письма могут принести скучные повторения уже знакомого, если они будут касаться только голых фактов, если их содержание – перечень уже известных событий.
Вот почему мне хочется писать дневник. В нем можно излагать, минуя внешнюю связь событий или касаясь ее лишь мимоходом, свои впечатления, свои наблюдении, свои думы, надежды и сомнения. В нем может быть и мотивировка принимаемых решений, и описание невидимой, внутренней жизни Думы, и описание того или другого решения думской группы депутатов партии Народной Свободы.
Выпавшая на мою долю высокая честь быть избранным от г. Воронежа неразрывно связана с великой обязанностью и ответственностью. Воля народа, выражаемая прямо, непосредственно, – единственно правильна и непреложна... Народные избранники без поддержки народа – бессильны. Поддержка народа создает им могучую силу.
Но народ их пославший, должен знать все, быть осведомленным обо всем, посвящен во все тайники думской работы. «Он должен радоваться радостям Думы, работать с нею делить ее горе и защищать ее от посягательств. Он же верховный судья ее работы и стремлений. Вот почему мне хочется писать мой дневник.
Он может быть короток и непространен, иными днями он может прерываться, проходя мимо незначащих фактов и событий, но он должен идти непрерывно шаг за шагом за думской жизнью. Мне хотелось бы, чтобы он был доступен всем, чтобы всякий мог знать, что делает, что думает, что защищает и с чем борется один из избранников народа, хотя бы и наименее значительный».

Его настроения и переживания во время сессии второй Государственной Думы характеризуются следующими отрывками из его писем к К.Г. Хрущову.
«Рухнувший потолок немного расшевелил нашу – я бы сказал – угрюмую Думу. Ее состав, столь крайний по количеству левых, как-то силою вещей и сознанием неподготовленности народа, принимает вполне определенно кадетскую тактику, ту самую тактику, которую поносили и ругали на митингах. Удивительнее всего, что даже крайняя левая с.-р. в этом отношении вполне солидарна с общими решениями оппозиции – брыкаются только большевики и вся с.-д. фракция. Они прямолинейны до глупости и пытаются демонстрировать даже там, где ни смысла демонстрации, ни значения уже нет... Я все время занят в комиссиях и кроме того работаю в «Думском листке». Эта последняя – популярная народная газета, ставящая своей целью сблизить народные массы с работой Думы, сделать ее понятной и вызвать со стороны самого населения отзвуки сочувствия, критики и запроса. Если Дума проживет, а я на это имею некоторые надежды, то наше газетное предприятие, по-моему, принесет значительную пользу; кроме, того, я занят по организации собирания материалов для работы комиссии по сельскохозяйственным рабочим, защите условий их труда и здоровья. Неудавшаяся декларация Столыпина, в ответ на которую мы должны были молчать, была предотвращена проломом гнилого потолка. Министерство в смущении, и я учитываю этот факт, как своего рода Лидвалиаду. Крушение всего, что делают бесконтрольные чиновники» (4 марта 1907 г.).
«Мне просто хотелось тебе написать, пока я не попытаюсь что-либо сделать по твоему поводу. После долгих колебаний сомнений я решился написать Столыпину и переговорить с ним лично. Ты, может, посетуешь за это на меня, но поверь, что твое изгнание меня угнетает больше всего. Я просто решил проделать все, чтобы как-нибудь помочь тебе вновь заняться твоей любимой работой. Около недели я не получал ответа, но вчера меня известили, что сегодня Столыпин примет меня в Зимнем дворце. Я только что возвратился от него. Он был любезен и даже мил: «Ведь ваш товарищ из Землянского уезда, бедовый уезд!» Вспомнил про Сашу [А.Г. Хрущов], говоря, что ему знакома твоя фамилия. Скажу тебе по секрету, что вблизи он производит очень хорошее впечатление, а когда он улыбнулся, упомянув, что ты земский врач, то его лицо стало мягким и добрым. Ты будешь смеяться, читая это. Мне самому было странно, но я все-таки должен сказать тебе откровенно, что вынес хорошее впечатление. Я говорил ему про твою работу, про хирургию, про обездоленность населения, про то, что ты хотя и исповедуешь освободительные идеи, но совершенно не крайний и политикой не занимаешься, что отношение местной администрации непонятно, что инцидент с донесением властей – грубое искажение твоих собственных слов. Он все слушал терпеливо, хотя вид у него был измученный и усталый. Я говорил о твоем возвращении в Землянский уезд. Он все записал, обещал постараться исполнить мою просьбу. Не знаю, обманываюсь ли я или действительно это верно, но только я ему поверил и теперь буду ждать с нетерпением результатов. Пишу тебе все откровенно. Можешь меня бранить, что я пошел просить, но иначе я не мог.
Живем мы совершенно угорелые от работы: ни читать, ни заниматься чем-либо основательно, ни даже спать – некогда. Я попал в продовольственную комиссию и занят теперь буквально полсуток. Еле утром пробегаю газету, и с трудом успеешь ответить на обильную корреспонденцию, а ее много, очень много. Все больше просьбы – «горя – реченька бездонная». Сегодня я передал Столыпину целый синодик жертв департамента полиции. Он обещал помочь, если возможно. Пока все складывается так, что мы можем жить и будем жить, если только случайность свыше не прервет хрупкое наше существование. Работа налаживается. Комиссии работают, готовятся законопроекты. Обилие речей пока не устранено, хотя мы и принимаем меры, чтобы урегулировать и этот недостаток думской работы. Особенно мешает крайняя правая и крайняя левая» (21 марта 1907 г.).
«Мы в отвратительном положении и настроении: левое наше крыло теряет реальную почву окончательно и не дает нам возможности быстрее приступить к законодательной работе. Трудовики подпали под влияние с.-р. и лезут на дыбы, не понимая всей безрезультатности их политики, а ярые поклонники и фанатики перманентной революции недоступны логическим убеждениям и слепы в оценке суровой действительности. Тяжело на душе без конца. Наше последнее столкновение усиливает остроту этого вопроса. Страшно и грустно приходить к убеждению, что масса членов Думы – политические младенцы. Годы политической жизни нужны им еще, чтобы прозреть и понять» (17 апреля 1907 г.).
«Буду на Пироговском съезде 2-3 дня. Здесь первые дни сидел и лежал дома, шалил с детьми, бродил с ними по городу и катался с ними на лодке. Радовался тишине, солнцу и теплу, весенним цветам и мягкому, чистому воздуху. После политической грызни, нервного настроения и мучительной тревоги Петербурга, после тумана, слякоти и закопченного горизонта юг действует ласкающе и опьяняюще. Последние дни хотелось было устроить собрание или лекции, но воронежская администрация решительно боится за общественную безопасность и освободила меня от этого. Обыватели злы, и те, кто собирался слева ругать меня и Думу, теперь ругают администрацию. Как видишь, она всегда предусмотрительно играет против себя. Усиленно сидел и писал свою речь на съезде, которую думаю читать 2-го мая на общем собрании. Она мне самому очень не нравится, но так мне мешали, так много было посетителей и охотников беседовать, что работалось плохо. Литературу подобрал очень недостаточно. Изложение скучно. Да и кончить не успел, надеюсь дописать в Москве. Лихорадочная жизнь совершенно не дает остановиться и тщательно обдумать все, что пишешь. Живем и питаемся прежними сбережениями умственного багажа. Надолго это не годится. С другой стороны, отказываться от всякого участия в работе я как-то не привык. Пусть уж лучше поругают за недоделанность и расплывчатость» (Воронеж, 27 апреля 1907 г.).
«У нас тяжело, как и во всей России. Настроение общества самое паскудное. Работа вся затромбозирована бессмысленным упрямством левых и правых, не желающих кончать своего говорения. Правые желают срывать Думу – это у них незыблемое решение; левые до сих пор считают Думу за революционную трибуну и тоже считают необходимым Думу срывать, ибо «она бесполезна». Можешь себе представить, какой сумбур, какую путаницу понятий вносит это в среду наших мало политически сознательных крестьян и что получается в массах населения. Я при всем старании понять не могу, на что надеются эти две крайние стороны. Правые идиоты точно забыли историю, в которой возврат к прошлому окупался всегда жестокой вспышкой и неизменным конечным поражением. Левые тоже ничего не хотят брать в расчет, и их виды на ближайшее будущее решительно ничем не оправдываются. Конечная, но чуть не бесконечно далекая победа будет на их стороне, но кратчайший путь по времени вовсе не геометрически прямой в политике. Центр наш задавлен работой. Левые и правые не работают. Бьемся в комиссии до хрипоты, чтобы практически провести какое-либо решение. Бьемся в Думе, чтобы вытолкнуть из ее работ говорильную пробку. Устаем, издергиваемся, измучиваемся, а справа и слева ругань, насмешки, завывание и заушение. Страна же молчит угрюмо, тоскливо, загадочно молчит. Да, тяжела ты, шапка, этого представительства!» (Петербург, 8 май 1907 г.).

Вторая Государственная Дума была распущена 3 июня 1907 года, и в «Дневнике депутата» от 3–5 июня А.И. прекрасно рисует положение в стране при предстоящих выборах в третью Думу.
«Еще за три дня до крушения второй Государственной Думы грозные признаки ее приговора были известны. Однако никто не предвидел такой скорой развязки.
Посоветовавшись с фракционным бюро, я поехал в Усмань на земские выборы в полной уверенности, что пропущу лишь два заседания – пятницу и субботу, а в понедельник утром буду уже снова в Думе. Шло обсуждение вопроса о реформе местного суда, в нем я не должен был принимать активного участия, вопрос о земских выборах считается моими товарищами важным, и я уехал со спокойной совестью.
Историческая судьба Думы решила иначе...
В понедельник утром я был в Петербурге, но Думы уже не было...
Совершился еще один этап русской истории, столь причудливой и изменчивой в последнее время. Порвалась хрупкая нить работы второго народного представительства, и оборванные концы ее исчезают в неведомых горизонтах будущего.
Ни одной минуты не сомневался я, что совершившийся государственный переворот первое время пройдет тихо, как бы незаметно. И тем не менее тишина Москвы и Петербурга была поразительна даже при всем ожидании ее. Медленно и правильно шла в них будничная жизнь, двигались массы людей, проходили и уходили в повседневных заботах труда или безделья, и никакой даже привычный глаз не мог бы открыть в этом внешнего признака волнения, даже интереса к происшедшему крупнейшему событию государственной жизни...
Молчание вопиет, – но это было даже не молчание...
Однако висели прибитые на стенах печатные экземпляры манифеста. Они не останавливали на себе внимания прохожих. Их содержание стало уже известным, их обсуждение не входит в расчеты идущих. Какой страшный контраст с манифестом 17 октября 1905 года и с тем потрясающим впечатлением, которое он произвел на все население.
Вторая Дума умерла, как умирают безнадежно больные, давно обреченные на смерть; и только чувствуют вдруг пустоту и недоумение близкие, ухаживавшие люди.
«Реальное соотношение сил», которое, по словам Лассаля, является сущностью конституции, давно отошло от Государственной Думы, многим она казалась уже пережитком прошлых дней, не соответствующим минуте, некоторые говорили даже, что она зажилась... И тем не менее ее исчезновение с исторической сцены, как всякое прекращение жизни, существования, полно трагизма и загадочности. Оборвана громадная, подготовительная работа, погибает масса затраченных труда и энергии, целиком направлявшихся на благо народа. И если еще сохраняются в памяти народа перипетии устной, словесной борьбы, то не видная, скрытая в глубине комиссий и думских фракций, напряженная подготовительная работа исчезнет скоро, растает, как маленькое облако в бесконечном пространстве атмосферы, отлетит, как живая душа от мертвого и бесчувственного организма...
Могильщики и гробокопатели шумно справляют веселую тризну, поздравляя друг друга, поднимая бокалы в честь смерти... Они добились своего.
Я уверен, я убежден, что не только здесь у нас в столицах, но и в бесконечном ряде весей и градов Руси будет также спокойна толпа, и будут также ликовать победители…
Но сколько в этом «спокойствии» жуткой тишины, сколько в нем страшных неожиданностей и будущих потрясений, сколько тяжелых неразрешимых конфликтов возникнет быть может даже в ближайшем будущем, возникнет стихийно, неудержимо, с массой ужасов, горя и страданий, но все же возникнет.
История не знает пощады, ее развитие подчинено могучим законам, ее шаги не переступают несколько ступеней по лестнице прогресса, и нашей русской истории суждено идти этими старыми, уже изжившими на западе шагами. Все это так, все это понятно, и все же бесконечно грустно и бесконечно тяжело за русский, народ. долог и тяжел его грядущий путь, и ближайший шаг его чреват особенными трудностями.
Новый избирательный закон, возникший помимо конституции, отдает выборы целиком во власть имущих классов в ущерб обездоленным и трудящимся. Он пренебрегает правами окраин и инородцев, он призовет к жизни иных людей, и они заговорят иные речи, он обострит и без того тяжелую сословную, классовую и национальную борьбу.
Мой родной город [Воронеж] лишен самостоятельного представительства, и его выборщики войдут в общую массу губернского избирательного собрания… В нем среди 140 выборщиков со всей Воронежской губернии 35 от крестьян, 75 от съезда землевладельцев, 15 от 1-го разряда городских избирателей, 13 от 2-го разряда и 2 от рабочих.
Минимум 90 человек из 140 будут представители крупной собственности, им обеспечены кроме того выборы отдельного представителя от съезда землевладельцев, отдельного от 1-го съезда городских избирателей, они же участвуют в выборе и всех остальных избирателей, даже по крестьянской курии...
Будет уже настоящая буржуазная Дума...
Если в ней будут представлены социалистические партии (несколько человек их попадет, вероятно, от крупных городов), им не придется нести тяжелой и мало благодарной работы – «вскрывать буржуазную сущность» кадетской партии...
Во-первых, потому, что партия Народной Свободы в этой третьей Думе уже не будет иметь много мест, если вообще кто-либо из ее членов попадет в нее. А во-вторых, никому не нужно будет вскрывать то, что всем будет ясно и чего никак не могли вскрыть теперь, – ярко буржуазную природу будущих вершителей законодательной работы.
История не знает пощады. Мы убеждены, что и эта будущая Дума с резкой окраской представителей собственности со временем исчезнет и народное представительство пойдет справедливой, упорной дорогой всеобщего избирательного права, но это лишь в будущем, по всей вероятности, даже в далеком будущем...
Пока же... пока пора кончать последнюю затянувшуюся страницу дневника бывшего депутата. Скоро предполагается партийный съезд, наши товарищи услышат отчет о нашей работе и нашем поведении. Партия получит определенные директивы своей борьбы за конституцию, а «бывшие» люди, как и талантливые, высоко одаренные борцы первой Государственной Думы, примутся за повседневную культурную работу.
Наступит затем и новый избирательный период и новая предвыборная агитация, быть может, уже без участия многих из нас. Поедут в Таврический дворец творить дело государственного строительства новые «избранники» народа.
Народное представительство раз возникнув, умереть не может», – были первые слова председателя второй Государственной Думы, – «жить оно будет».
А теперь – пора кончать дневник бывшего депутата...».

V

Но недолго А.И. был «бывшим» депутатом. Несмотря на тяжелые условия, в которые была поставлена партия Народной Свободы выборным законом 3 июня, несмотря на стеснение ее деятельности и невозможность свободной агитации, – слишком ярка сама по себе была фигура Андрея Ивановича, слишком очевидны его заслуги положительной деловой работы перед всеми партиями, что Воронежская губерния отдала большинство своих голосов разных политических оттенков общепризнанному талантливому депутату.
В третью Государственную Думу А.И. вступил в числе 54 членов партии Народной Свободы. Тогда уже было ясно, что в этой Думе партия не может играть руководящей роли. Задачей фракции было признано бороться за существование и права народного представительства и участвовать по мере сил в активной законодательной работе, путем ли собственной законодательной инициативы или путем поддержки всякой реформы, идущей сколько-нибудь серьезно в направлении программы партии Народной Свободы, или, наконец, путем строго деловой критики проектов, противоречащих этой программе и клонящихся к защите интересов привилегированного меньшинства. Рядом с этим задачей парламентских выступлений и запросов фракции по-прежнему ставилась непримиримая борьба против административного произвола и выражение истинного мнения страны, не нашедшего себе достаточного отражения в искусственно подобранном составе третьей Думы.
Эту задачу вместе с другими лидерами партии – П.Н. Милюковым, Ф.И. Родичевым, В.А. Маклаковым – берет на себя и А.И. Шингарев, уже в первую сессию третьей Думы выступивший с рядом речей в общих собраниях и с энергичной работой в комиссиях. На первый план в этом отношении должна быть поставлена работа А.И. в бюджетной комиссии, начатая им еще во второй Думе – это разработанный им законопроект о расширении бюджетных прав Думы путем отмены и изменения некоторых статей правил 8 марта 1906 года, чрезвычайно затруднивших правильное рассмотрение бюджета в виду так называемой «забронированности» целой массы расходов во всех ведомствах. А.И. в своем выступлении 15 января 1908 г. подверг суровой и обоснованной критике эти правила, доказал всю их несостоятельность и стеснительность с точки зрения нарушения прав народного представительства, и благодаря ему Дума громадным большинством признала желательность изменения правил и передала законопроект в бюджетную комиссию. В этой же сессии А.И. выступает с большою речью по поводу непроизводительных затрат на постройку Амурской дороги. Он работает в аграрной комиссии, которая обсуждала, главным образом, встретивший такое сочувствие у большинства Думы, указ 9-го ноября о выходе из общины. Являясь по-прежнему горячим сторонником и защитником крестьянской общины, А.И. употребляет настойчивые усилия, приводит ряд ярких доводов и убеждений с целью внести поправки в указ 9-го ноября и повлиять на работу аграрной комиссии в этом смысле.
Работа А.И. в бюджетной комиссии началась еще с момента внесения [в Думу] росписи на 1908 г. С этих пор А.И., мало-помалу захватывая и подробно изучая все отрасли государственного хозяйства, становится одним из лучших знатоков русского бюджета и даже в консервативной третьей Думе ему удается при рассмотрении бюджета отстаивать права народного представительства, разоблачая непорядки и беззакония в расходовании народных денег. Особенно ярким было его выступление по смете Министерства Путей Сообщения, встретившее поддержку большинства Думы и закончившееся постановлением Думы о сокращении сметы на один «конституционный» рубль, чтобы доказать права Государственной Думы изменять те расходы, которые представители ведомства считали забронированными и неподлежащими изменению со стороны Думы. Не менее успешны были его выступления и по сметам Министерства Торговли и Промышленности, Горного Департамента, Министерства Земледелия, по вопросам государственная кредита и т.д.
В 1908 году был внесен на обсуждение народных представителей русский бюджет, и обсуждение его выдвинуло на одно из первых мест бывшего вольнопрактикующего врача в деревне – Андрея Ивановича Шингарева, который собственным опытом из народа черпал свое мировоззрение и накоплял знания народно-хозяйственной жизни страны.
Привожу выдержки из писем за этот период его работы.
«Дела по горло. Сметные вопросы все больше и больше меня привлекают, и несмотря на ничтожные результаты, которые получаются из всей работы, все же в ней только видится некоторый просвет. Постепенная эволюция конституционных элементов третьей Думы идет медленно, но верно. Речи Гучкова не случайны, они были бы совершенно невозможны в начале нашей сессии, они были бы невозможны даже теперь со стороны кого-либо из нас. Кроме скандала, шумного протеста и удаления на 15 заседаний, не вышло бы ничего. Его же слушали спокойно. Пусть говорят, что это оппозиция по-турецки – с согласия правительства, пусть видят в этом выступлении бретерство, как говорят некоторые, все же слова Гучкова – начало образования либеральной буржуазии, той, которая у нас до сих пор была слаба и которая постепенно, должна бороться за свою власть. Я не думаю, что его речи повредят Думе или толкнут правительство вправо (как утверждают). Мне кажется, что и самому правительству сильно мешают безответственные лица, а положение наше, особенно финансов, остается по-прежнему затруднительным.
Это будет темой моего последнего выступления по бюджету. Для оздоровления финансов необходимо оздоровление политическое». (Петербург, 2 июня 1908 г.)
«Все время я с утра и до обеда занимаюсь, читаю, пишу, изучаю финансы и английский язык. Отдохнул изрядно, настолько изрядно, что снова тянет на люди, в суету жизни. Готов опять садиться за просмотр бюджетных смет, произносить речи в дикой обстановке третьей Думы. Послезавтра Саша выходит из тюрьмы. Я пишу ему, что не прочь приехать к нему на день в начале сентября, отвести душу, поболтать и развлечь его невеселые мысли. Я убежден, что их пора не только не миновала, но что они скоро будут за общественной работой. Незабвенный факт их сидения, мне думается, для общества сильнее самого Выборгского воззвания и во всяком случае произвел большое впечатление. Одна встреча Набокова крестьянами нескольких деревень с хлебом и солью чего-нибудь да значит. В настоящую минуту положение, по-моему, весьма неопределенное, и никто не угадает, как скоро нам всем вместе снова придется работать над созданием представительного правления. Положение натянутое, может повернуться и в ту и в другую сторону. Буду пытаться в Воронеже устроить открытое собрание «граждан», конечно, безуспешно, но хотя бы ради демонстрации отказа». (Петербург, 19 августа 1908 г.)

Вторая сессия третьей Государственной Думы 1908–1909 гг. проходит у А.И. все в тех же работах в комиссиях бюджетной, по крестьянским повинностям и по местному самоуправлению. Создание волостного земства его особенно интересует, и он шипеть мне:
«Мне жаль, что у тебя такой грустный тон письма. Дела у меня, конечно, много, по ведь ты знаешь, как мало толка выходит из нашей, в общем очень большой работы. Я доволен лишь тем, что верю в будущее неизбежное демократическое развитие России. В Москве я буду 27-го, может быть, и ты приедешь. Мне так хочется тебя повидать. Я так рад, что ты приедешь сюда в январе, посмотришь нашу Думу, нашу фракцию, нашу, увы, пока мало результативную работу. Иногда мы страдаем от отсутствия оценки нашего дела свежими людьми.
Посылаю тебе проект волостного земства. В нем много моих поражений, но еще больше моего труда, принятого комиссией. Конечно, до нашего идеального проекта далеко, но ведь жизнь не дает возможности поймать идеалы нашей теории. Проштудируй, пожалуйста, проект, позаймись им и напиши свое мнение, свои возражения. Быть может, даже напишешь для «Земского Дела». Мы стараемся начать рассмотрение проекта еще до Рождества и во всяком случае в январе. Проект очень интересен, как попытка создать земский фундамент в самых низах населения, построенный на демократизме и свободе самоуправления. Очень, очень буду благодарен за самую серьезную и даже ругательную критику» (23 ноября 1908 г.).

Свою работу в области бюджета и финансов А.И. сам характеризует так:	
«Курс бюджетных работ Думы мало изменился с прошлым годом. Следует отметить, что острота политической розни, невероятная по своему бесстыдству и безобразиям выступления крайней правой, травля оппозиции, оппортунистическая и робкая угодливая политика центра – все то, что является характерным для общих заседаний Государственной Думы, в работах бюджетной комиссии почти отсутствует, уступая место практически деловой работе.
Итоги бюджетной работы минувшей сессии в значительной степени сходны с бывшими в первую сессию. Та же громадная, мало производительная затрата времени на сверку легальных титулов и то же бессилие перед ненужными бронированными расходами по всяческим штатам и расписаниям, то же обилие пожеланий и формул перехода, главнейшие из которых правительством – или открыто, или замаскированно – отрицаются, та же ничтожность воздействия на структуру бюджета и его оздоровление.
Руководящее большинство ничего не сделало пока для изменения общих неблагоприятных условий, связывающих бюджетную работу. Нелепые, стеснительные правила 8-го марта и до сих пор остаются в полной силе, а законопроект об их радикальном изменении, внесенный фракцией Народной Свободы еще в ноябре 1907 г., и доныне не вышел из подкомиссии».

Обсуждение бюджета в Думе и во вторую сессию началось по частям с отдельных смет. А.И. Шингарев пытался от имени фракции протестовать против такого порядка ненормального и нежелательного, но председательствующим прения не были допущены.
Непрерывный ряд обсуждений отдельных смет начался 16 февраля – со смет Государственного контроля. По поводу этой сметы в Думе были организованы общие прения по всей росписи как бы взамен нормального порядка, при котором ими открывается обсуждение бюджета, и затем идет уже рассмотрение отдельных смет. На эту искусственность постановки важнейших в работе законодательных установлений общих бюджетных прений и было прежде всего укапано А.И. Шингаревым. Затем им было подробно выяснено стесненное положение государственного казначейства, существующей в росписи дефицит не только в отделе чрезвычайного, но и обыкновенного бюджета. С трудом сводящий концы с концами, дефицитный «конституционный» бюджет ничем не отличается от своих дореформенных предшественников. То же огромное развитие непроизводительных расходов, те же громадные, все увеличивающиеся траты на оборону, управление и платежи по займам и, наконец, та же отсталость производительных расходов, недостаточная величина которых обусловливает грозный дефицит культурно- хозяйственной жизни страны. Несмотря на тяжелые финансовые затруднения, правительство по-прежнему ведет свою линию и не желает считаться даже с весьма умеренными пожеланиями Думы. Главнейшие из них остались или вовсе неисполненными, или выполнены совсем не в том направлении, о котором говорила Дума. Правительство даже этой Думе, видимо, не доверяет и делает по-своему. Хищения и казнокрадство в различных отраслях казенного хозяйства растут, затруднительность положения увеличивается, а в стране продолжается оскудение и разорение масс. Уменьшаются сбережения в кассах, падает потребление, земельная мобилизация уменьшает количество сельскохозяйственных продуктов, падает промышленность и торговля, дорожают продукты первой необходимости, ухудшается торговый баланс, и рост доходов казны угрожающе останавливается. Внешний заем заключен на тяжелых условиях, а внутри страны сбор податей и недоимок принимает вид карательных экспедиций. Налоговое переутомление масс сказывается во всем. В то же время по-прежнему не желают считаться с голосом народных представителей. Вся речь А.И. Шингарева так резюмирована в его заключении: «Дума бессильна и уступчива, правительство без плана и без ответственности, а страна в разорении». («Отчет фракции Народной Свободы»).
Из его речей в Государственной Думе за это время следует отметить речь, произнесенную при обсуждении Указа 9-го ноября 1906 г., изданного правительством в порядке 87 статьи в период междудумья и встретившего резкую критику от А.И. еще в аграрной комиссии 1907 г. Он горячо отстаивал общинное землевладение, в то время как правительственный законопроект и большинство членов Государственной Думы хотели превратить надельную землю в объект частного владения. А.И. в двухчасовой речи дал обстоятельный детальный и всесторонний анализ закона. Он вскрыл истинные причины, вызвавшие издание Указа в экстренном порядке, и остановился на хозяйственном значении этого закона как для различных групп крестьянского населения, так и для всей страны и указал на ее громадный вред в той форме, как его проектировала комиссия, и в той системе применения, которая практикуется агентами правительства на местах.
Тогда же вместе с П.Н. Милюковым и Ф.И. Родичевым А.И. вошел в состав Бюро междупарламентской группы, образовавшейся в конце сессии 1909 года. Первое начало существованию этой группы было положено еще членами первой Государственной Думы – Ф.И. Родичевым, А.А. Свечиным и А.В. Васильевым, которые участвовали в Лондонском конгрессе междупарламентского союза. Во время третьей Думы союз этот был восстановлен, и в него вошли самые влиятельные политические и общественные деятели Англии.
Фактическое бессилие Думы в наиболее серьезных областях бюджетной работы и в упорядочении громадного казенного хозяйства выступило в третью сессию с небывалой до того резкостью.
Хотя бюджетная работа, как и в прошлые годы, была наиболее удобной областью для борьбы за осуществление конституционных начал в деятельности народного представительства, общие политические условия и здесь оказали свое господствующее влияние. Ни одно из крупнейших пожеланий и постановлений Государственной Думы прошлых сессий по бюджету не было осуществлено исполнительной властью. В бюджетных прениях, этом обширном экзамене всех высших учреждений государства, А.И. принял самое широкое участие.
Финансовое положение государства и текущую роспись доходов и расходов он подверг подробной критике в обширной речи, указав на тесную зависимость бюджетно-финансового равновесия от общего направления политического курса правительства, в заключение общих бюджетных прений он внес следующую формулу:
«Фракция Народной Свободы признает существование крупнейших недостатков в области бюджета и финансово-экономической политики правительства, находящихся в теснейшей связи с его общей политикой. Фракция много раз указывала: 1) на отсутствие в государстве самостоятельного и независимого контроля, что гибельно отражается на государственно м хозяйстве; 2) на крайнюю ограниченность по закону бюджетных прав Государственной Думы и незаконно установившуюся практику правительства, суживающую и без того недостаточные бюджетные права народного представительствами, и проявляющаяся, между прочим, в проведении вопроса о выдаче гарантий частным железным дорогам помимо Думы, в попытке разъяснения ст. 96 Осн. Зак., в непредставлении законодательным учреждениям условий состоявшихся государственных займов; 3) на упорное нежелание правительства представлять комиссиям Государственной Думы необходимые сведения в области исполнения бюджета и отчетов государственного контроля; 4) на недостаточное развитие в государственном бюджете культурно-производительных расходов; 5) на отсутствие у правительства финансового и экономического плана, на непланомерное и бесхозяйственное ведение главнейших отраслей государственного хозяйства, не избавившихся до сих пор от массовых злоупотреблений и казнокрадства; 6) на отсутствие забот о развитии финансов местных органов самоуправления, при крайней централизации расходования народных средств по государственному бюджету; 7) на крайний вред, даже в хозяйственно-экономическом отношении, общей политики правительства, отражающейся в замедлении неотложнейших реформ, в отсутствии устроения земского хозяйства на окраинах, в опаснейшем направлении узконационалистической политики, разъединяющей народности Российской Империи, в нежелании правительства честно и твердо проводить в жизнь манифест 17 октября, что составляет его прямую обязанность. Отмечая эти крупнейшие недостатки, но вместе с тем считая необходимым продолжение упорной парламентской борьбы за права народного представительства и усиление значения Государственной Думы в бюджетной работе, в деле контроля над исполнительной властью, видя в этой работе твердый залог последовательного развития конституционной жизни страны, фракция, не предрешая своего отношения к отдельным частям росписи, будет голосовать за переход к рассмотрению ее отдельных номеров и параграфов» («Отчет фракции Народной Свободы III сессии»).

Постепенно прикоснувшись ко всем сторонам русского бюджета и внося сознательную струю и творческую мысль в изучение финансов, А.И. впервые в 1911 году выступает вместо Н.Н. Кутлера, как представитель партии по общим прениям по бюджету, и с этого года начинаются его бюджетные турниры с В.Н. Коковцовым, повторявшиеся потом в течение целого ряда лет по раз установленному порядку: когда кафедру Государственной Думы оставлял В.Н. Коковцов, на смену ему восходил А.И. со своими возражениями, всегда подкрепленными удачно подобранными и красноречивыми примерами, фактами, цифрами. Сам В.Н. Коковцов, когда узнал, что избирательные нрава А.И. по Воронежу оспариваются местной администрацией при выборах его в четвертую Думу, сказал, что ему не интересно будет выступать в Государственной Думе при отсутствии его постоянного противника.
В этом же году А.И. впервые обращает внимание на вопросы обороны, разбирая смету морского ведомства и указывая на неподготовленность морского ведомства к предъявляемым ему требованиям и несогласованность его действий с общим планом государственной обороны и общую дезорганизованность всего хозяйственного управления. Из его выступлений за это время следует указать на следующие речи: «Правительство и государственный контроль» (17 марта 1911 г.), «История вопроса о волостном земстве, достоинства и недостатки законопроекта» (14 феврали 1911 г.), «Земские начальники, как органы надзора за волостным земством» (22 апреля 1911 г.), «Бюджетный права Думы» (2 мая 1911 г.).
Важный и неотложный вопрос о расширении и улучшении финансов местных органов самоуправления был детально разработан А.И. Проект внесен был от фракции Народной Свободы в Государственную Думу и служил предметом обсуждения не только в Думе, но и в научных обществах, и в среде земских и городских деятелей.
В пятую сессию третьей Государственной Думы А.И. подвел итоги пятилетней деятельности Думы в области бюджета. Он указал на ее бессилие добиться расширения бюджетных прав, на крупные нарушения и урезку этих прав со стороны исполнительной власти, на ничтожность положительных результатов в области развития культурно-производительных расходов, на интенсивный рост расходов непроизводительная характера. Им были обстоятельно указаны крупные недочеты в постановке продовольственного дела и их тяжелые экономические последствия – сильное разорение крестьянских хозяйств, громадную убыль скота, усиленную продажу надельной земли и безвыходное положение крестьян-заемщиков Крестьянская банка. В заключение он указал на неустранимую связь между политическим положением и экономическим уровнем страны, между системой управления, не основанной на праве, законности и разумном попечении о народном благе, и задержкой развития живых производительных сил страны, а без этой связи немыслима экономическая мощь страны. Он закончил свою речь так: 
«А русская жизнь далека, господа, от законодательных палат; русская жизнь далека от бессильного и бесформенного законодательства; тщетно ждала она за пять лет результатов вашей работы в области реформ, не дождалась ничего, и когда придется вам, избави Бог, перед нахлынувшей грозой обратиться за помощью к народу, к тому огромному российскому народу, который вместил в себя племена и народности, – что внесли вы в него за эти годы, кроме розни, ненависти, взаимных подозрений и распрей? Когда грянет эта гроза над русской землей, как обратитесь вы к единому дружному отпору врагу от того народа, который ждал от вас после японской войны огромной работы, и не скажет ли, не вспомнит ли он вам в эту страшную для государства минуту, в эту грозную минуту государственной опасности, когда народное чувство, быть может, не пойдет за теми, кто пожелает его вести в бой... Ведь это страшный момент, господа, это ужасающая опасность, и вы ничего для предотвращения ее за пять лет не сделали. Надо было реформировать народную жизнь на справедливых началах. Вам этого сделать не дали, вам перечили, вам вставляли палки в колеса, вам мешали, где только могли, всякое проявление реформы пытались скомкать и смять и ничего не дать. Вспомните, господа, в эту последнюю минуту, подводя ваш итог, вспомните стихотворение русского народного поэта:
Поздно! Народ угнетенный 
Глух перед общей бедой. 
Горе стране разоренной! 
Горе стране отсталόй!..
Страна отсталой и осталась, господа, итогов за это время кроме блестящей свободной наличности, в народной жизни нет. Народ далеко отошел от законодательных учреждений и те терния, те колючки, которыми связана государственная политическая жизнь, ничего стране не дали. Это, господа, грозные предостережения для будущего».

VI

Наступили выборы в четвертую Думу. А.И. был намечен в выборщики по 2-й курии гор. Воронежа, как имеющий квартиру в доме своего отца в Воронеже. Но местная администрация потребовала исключения «члена третьей Думы Андрея Ивановича Шингарева из списка избирателей, потому что в квартире А.И. Шингарева проживал все время его отец, а А.И. платил лишь квартирный налог», что, по мнению администрации, еще не дает ему права на ценз. Очевидно проживать в Воронеже, будучи депутатом, А.И. не мог одновременно с пребыванием в Петербурге, а между тем уплата квартирного налога, как разъяснял и Сенат, являлась основанием для осуществления избирательного права. Но несмотря на это разъяснение Сената, А.И. был исключен из списков и тогда партия Народной Свободы выставила его кандидатом по Петербургу, тем более, что со времени третьей Думы и в связи с Петербургом, с переездом туда его и его семьи укреплялись всё более и более, и А.И. успел за это время создать себе заслуженное имя и громадную популярность в городских кругах столицы.
Надо сказать, что повсюду желание видеть А.И. депутатом было единодушно, и на случай его «разъяснения» по Воронежу и Петербургу его друзья приготовили ему бесспорный ценз в Уфимской губернии, где он имел все шансы быть избранным. Но этого не потребовалось, так как по Петербургу его выборы прошли блестяще.
В довоенный период четвертой Государственной Думы работа А.И. мало чем отличались от его обычной работы в третьей Думе. По-прежнему это были работы в области бюджета, финансов и местного самоуправления. Но подавленность настроения в стране, которая господствовала в период работ третьей Думы, сменилась оппозиционным подъемом в разных общественных кругах, который мало-помалу захватывал даже большинство четвертой Государственной Думы. Партии Народной Свободы, несмотря на всё административное давление на выборы, устранение и разъяснение нежелательных элементов оппозиции, удалось провести 58 членов Думы; среди них вошел и А.И., как уже имеющий обширный опыт по прежним работам в Думе и общепризнанное имя одного из лидеров партии в стране. И фракция избирает председателем П.Н. Милюкова, а товарищем его А.И. Шингарева. Они дружно ведут в Думе политику создания прогрессивного большинства.
За время 1912-14 гг. А.И. выступает со следующими большими речами «Положение страны и внутренние реформы» (8 декабря 1912 г.), «Задачи воспитания и политика министра Народного Просвещения» (25 января 1913 г.), «Хорошие финансы и плохая политика» (10 мая 1913 г.), «Правительство» Дума и страна» (22 апреля 1914 г.), «Правительство и социальная политика» (24 мая 1914 г.), «Министерство народного просвещения и права органов самоуправления» (25 февраля 1914 г.).
Работа четвертой Государственной Думы первых двух сессий до войны характеризуется им самим в следующих двух ярких статьях, помещенных в «Утре Юга» под заглавием «Предстоящая работа» и «Скука». Привожу извлечения из них.

«Открытие заседаний Государственной Думы состоится на днях. В течение первого месяца в новой Думе едва успело совершиться ее конституирование, прошедшее с немалыми трениями, и закончено обсуждение декларации главы правительства принятием прогрессивной формулы перехода, подчеркнувшей необходимость «искреннего осуществления начал манифеста 17 октября 1905 года».
Эта формула содержит также определенное утверждение, что нормальная законодательная деятельность, направленная к этой главной цели, возможна «только при совместной работе правительства и законодательных учреждений», т.е., иначе говоря, при последовательной ликвидации того, что было до сих пор.
Трудно сказать, как сможет и как сумеет четвертая Государственная Дума сама выполнить установленную ею программу. Пойдет ли ее путь по вехам, намеченным словами ее председателя и закрепленным прогрессивной формулой, или ее постигнет неудача.
Слова обязывают. Слова политических деятелей, обязывая их и руководимые ими группы, не могут оказаться в противоречии с их делами, не роняя достоинства политической партии... Ничем, кроме декларации, не подтверждено о намерении изменить курс внутренней политики. Но декларация пока лишь слова, а факты, крупные и мелкие, повседневные будничные факты и в центрах политической жизни, и в далекой провинции все те же, что и были...
Единственно бодрой нотой в этом внутреннем кризисе звучат голоса освобождающейся от раздробления сил и апатии широкой общественности, земские и городские учреждения, Думы и земские собрания, многочисленные и многолюдные съезды, – всё снова говорит за то, что самая тяжелая и самая мучительная полоса реакции, реакции общественной, – уже пройдена страной. И в этом черпаются надежды и силы на новую предстоящую работу». («Предстоящая работа»).
«“Скучно” в четвертой Государственной Думе; томительно проходят ее заседания, исчез горячий пыл скандалистов крайней правой, присмиревших и как-то точно полинявших после своей памятной «исторической» кампании в третьей Думе. Пропала сплоченность право-октябристского большинства, уже нет больше воинственного азарта, с которым в начале прошлой Думы представители правого крыла набрасывались на своих левых противников. Нет нападения, нет и отпора. Иные лозунги, иные «забытые» слова стали раздаваться из центра Думы. Вытащен на Божий свет, казалось уже пропавший партийный документ, и «честное» осуществление манифеста 17 октября принято большинством новой Думы. Казалось бы, только жить... да работать. Однако, на самом деле идет мелкая, томящая канитель. Гребень реакционной волны уже сломлен, идейная реакция перестала быть такой стремительной, такой активной, как была еще недавно, утихает «противный ветер», упорно гнавший государственный корабль к старым берегам, по нет и свежего попутного ветра. Мертвая зыбь качает на своих беспорядочных волнах грузный корпус порядочно потрепанного бурей судна. Нет движения вперед и нет даже возможности без движения управлять рулем.
Что может быть томительнее для парусного судна мертвой зыби? Что может быть тяжелее для государственной жизни отсутствия движения, застой? Застой во всем управлении и прежде всего в законодательных делах.
Ничего крупного в области реформ еще не внесено правительством. Бессильный конгломерат политических групп, составляющих четвертую Думу, неспособен оживить ее деятельность собственным активным творчеством, и думская законодательная работа превращается в царство вермишели...
«Скука» Таврического дворца скорее представляется неудовлетворенностью достигнутым и нетерпеливым ожиданием движения вперед. Так бывает скучно на скором поезде, застрявшем на какой-либо маленькой глухой станции. Что-то мешает ехать дальше. Испортилась ли машина, негоден ли машинист, неисправен ли путь, или просто временно не хватило топлива, или завалена холодными снежными сугробами дорога, но поезд стоит и стоит... В мучительном ожидании проходят кажущиеся особенно долгими часы.
Пассажиры знают, они глубоко уверены, что через некоторое время поезд неизбежно пойдет вперед, исчезнет глухая станция, забудется досадная остановка, но пока... пока он стоит, скука ожидания, бездеятельного, пассивного, удручает пассажиров.
Странным образом, но даже в современной «скуке» Таврического дворца больше ободряющих нот, чем в прежней борьбе с большинством третьей Думы. В великой стране, под покровом безмолвия и успокоения растут и крепнут незримые силы. Они победили недавно на выборах, победили вопреки всему, вопреки уродливому беспримерному избирательному закону, вопреки открытому и бесцеремонному давлению на свободу выборов. Они победили... но лишь постольку, чтобы отразить удары реакции. Они оказались достаточно сильны, чтобы ее преодолеть, но были еще далеко недостаточны, чтобы господствовать.
Четвертой Думе, разбившейся почти на две равных половины, суждено, по-видимому, обратиться в глухую станцию [для] государственного поезда. Долго ли продолжится остановка? Скоро ли смогут рабочие расчистить путь, прибавить топлива, исправить повреждения, заменить неумелых машинистов, – кто угадает вперед?
История государства шире и бесконечно длиннее отдельной человеческой жизни. Быть может, многим из живущих не увидеть вновь идущего полным ходом государственного поезда России. Лично многим из них, может быть, тяжело скучное ожидание, но общественная скука – случайное и мимолетное явление. Ведь все, решительно все, убеждены и знают, что поезд все же пойдет, что движение вперед неминуемо, неизбежно. Надо только скорее расчистить путь, энергичнее заниматься починкой, собирать топливо.
Ведь нет же сил остановить прогрессивное развитие громадного государства, как нет сил задержать движение земли, как были бы бессмысленны попытки остановить пришествие весны после зимнего холода. Она придет со своим солнцем и теплом, со своими цветами...
Скучно, быть может, пассажирам поезда, но не скучно рабочим, которые трудятся над тем, чтобы он скоро сдвинулся с места, да ведь и каждый пассажир, если захочет, может стать в общую работу. Не безнадежная унылая скука в Таврическом дворце, а лишь нетерпение и ожидание новых попыток борьбы, новых успехов. В конце зимы не скучно ждать весенних дней; затянувшаяся зима, конечно, надоедает, но тем энергичнее чистят люди старый загрязненный снег.
Правда, в Петербурге, как известно, весну делают дворники с метлами. Это скучно и грязно. Но ведь и не из одного же Петербурга состоит Россия. На ее безграничном просторе уже слышны живые весенние воды под снеговым еще покровом». («Скука»).

Привожу письма его за это время к моему брату К.Г. Хрущову.

«У нас в Думе идет пока бестолковщина. Ни правой, ни левой Думы нет. Из двух давлений произошло что-то сумбурное и до крайней степени пестрое. Работа наладится не скоро, если только Думе суждено жить. Слухи о разгоне, конечно, идут все время, и мешает их осуществлению только отсутствие желания и воли власть имущих.
Подготовительные фракционные работы, вместе с начавшимся знакомством с городскими делами, теперь наполняют мое время без остатка. В городских делах, куда я пошел без колебаний, самое интересное будущий водопровод, канализация, трамвай и реформа финансов. Придется прекратить или сократить поездки на лекции в провинцию, бросить здесь все, кроме маленькой и большой Думы. Теперь живу минутами без перерыва до ночного отдыха. Пока чувствую себя недурно физически и мечтаю на Рождество всей семьей ехать в Воронеж» (Петербург, 27 октября 1912 г.).
«Я так много гонял последнее время по лекциям, так все остальное время сидел за бюджетом, что не было ни минуты свободного времени. 6-го апреля уезжаю в австрийский Карлсбад на месяц или на три недели, если раньше начнутся бюджетные прения. Скучно там будет, но хочется, чтобы медицина не имела повода обвинять меня, как непослушного пациента.
В Думе у нас бестолковщина, как ты знаешь, и колеблющееся большинство вяжет руки. К тому же и правительство ни одного крупного вопроса не внесло, и Дума варится в собственном соку. Вопросы и свои проекты – вот все, что у нее есть. Взяли бы назад и бюджет, если бы было можно. Как долго продлится эта каша, трудно сказать, но возможно, что это будет еще долгие годы» (Петербург, 9 апреля 1912 г.).
«Ни в австрийском, ни в русском Карлсбаде, кажется, нам свидеться не удастся. Я отсюда уеду 2-го мая, в Петербург, потому что начало бюджетных прений 7–8 мая, а я хочу попасть до них за два дня, чтобы слегка отдохнуть и приготовиться к спору с Коковцовым. Холодно. Туманно. Все горы покрыты хлопьями угрюмых туч, льет дождь, почти не переставая. Хорошо еще, что я набрал груду книг и цифровые материалы готовить свою бюджетную речь. Сижу и вывожу проценты прироста вывоза и ввоза, производства всяких продуктов, изучая таким образом прогресс родной страны. Есть он, этот прогресс, но какой слабый, какой жалкий в сравнении с тем, что сделали за те же годы наши соседи» (Карлсбад, 23 апреля 1913 г.).
«Здесь все уныло в обществе, и всякий словесный протест гаснет и глохнет в мертвом молчании. Все недовольны, все озлоблены, но ничего путного не выходит. Видно, не так-то просто найти новые силы, израсходовав все запасы в 1905-1906 годах. В «сферах» прежняя грязная погоня за милостями и глубокое циничное равнодушное на все «наплевать». Даже нет видимости желания что-либо сделать. Турнир с Коковцовым, вошедший в ежегодный обиход, на этот раз прошел особенно оживленно, но... что из него!» (Петербург, 20 мая 1913 г.).

VII

Наступил 1914 г. 
«Рознь населения и власти растет с увеличивающейся тревожной быстротой, – писал А.И. – Не только ничего не сделано для ее устранения, но, наоборот, все делается, чтобы ее углубить и расширить. В тревожной атмосфере общественной неудовлетворенности вынужденная бездеятельность законодательных учреждений одним начинает казаться недопустимой слабостью энергии, опусканием рук, другим – спокойствием добравшихся до удобных кресел Таврического дворца депутатов, не желающих искать новых путей и методов борьбы. Не видя выхода и не мирясь с тревожным положением страны, одни готовы верить в близость какого-то «чуда», к которому надо готовиться, чтобы не быть застигнутыми врасплох, и которое откуда-то придет, другие жаждут слов и указаний «вождей», которым сверху виднее горизонт и кратчайшие дороги...» (Тернистый путь // Русские Ведомости. 23 февраля 1914 г.).

И вот, когда разверзалась эта пропасть между правительством и обществом все глубже и глубже, наступила война... и А.И. был вынесен развернувшимися событиями на самый верх ответственной практической работы по обороне страны.
В историческом заседании Государственной Думы 26 июля 1914 г. П.Н. Милюков подчеркнул во вступительных словах своей речи, что фракция отнюдь не изменяет своего отношения к внутренней политике правительства, а лишь отсрочивает парламентскую борьбу с ним по этим вопросам до тех пор, пока будет отражена общая национальная опасность. – «Когда настанет время, фракция вновь заговорит о них и вновь будет указывать на единственный возможный путь к внутреннему обновлению России. Мы надеемся, что, пройдя тяжкие испытания, нам предстоящие, страна станет ближе к своей заветной цели.
В эту минуту всех нас слишком глубоко захватили другие вопросы. Иная задача, грозная и величественная, стоит перед нами и повелительно требует немедленного разрешения. Нам нужно сосредоточить все свои силы на защите государства от внешнего врага, вознамерившегося столкнуть нас с пути к мировому господству...
В этой борьбе мы все заодно; мы не ставим условий и требований: мы просто кладем на весы борьбы нашу твердую волю одолеть насильника».
И вот в эту работу со всем порывом его пылкой души, со свойственным ему энтузиазмом весь уходит А.И.
Вопросы обороны еще задолго до войны привлекали внимание А.И. при детальном рассмотрении смет военного и морского ведомств, законопроекта о новом уставе о воинской повинности и, наконец, при обсуждении вопроса в Государственной Думе о так называемой «большой программе» вооружений, когда А.И. предсказывал, что задуманная программа вооружений не может быть закончена в срок, когда может начаться война. Тщетно А.И. добивался еще в третьей Думе коренной реформы порядков в морском ведомстве при обсуждении кредитов на новые броненосцы. Он обращал внимание Думы на подобное же ненормальное положение в других частях нашего военного дела. К сожалению, события показали, как прав быль А.И.
В связи с военными событиями изменился и характер бюджетных работ Государственной Думы. Отмена винной монополии, так единодушно одобрительно встреченная всеми, лишила государство 800 млн. руб. дохода и надо было думать об изыскании новых источников доходов. Вся тяжесть этой работы в Государственной Думе ложится исключительно на А.И., который вплотную подошел к этому вопросу и в своих прежних работах по бюджету и теперь, принимая самое деятельное участие по разработке этих вопросов в Министерстве Финансов, составляет свой план финансовых реформ и выступает в Государственной Думе, и в прессе, и в научных обществах со своими, имевшими огромный успех докладами на тему: «Война, трезвый бюджет и налоги».
Правительство не сумело оценить и использовать тот национальный порыв к объединению, который проявился в начале войны во всех слоях русского общества, забывшего и оставившего на время свои коренные разногласия с властью. Оно оставалось по-прежнему глухо к общественным требованиям, подозрительно относясь ко всем общественным организациям, даже не преследовавшим политических целей. Возникшие Земский и Городской Союзы помощи больным и раненым воинам стали предметом особого подозрительного внимания и недоброжелательства со стороны правительства. А.И. становится и в Думе, и в общественных выступлениях гoрячим сторонником этих организаций, избирается членом Главного Комитета Союза Городов и, в период бездействия четвертой Государственной Думы, принимает на себя предложение ехать в Галицию особоуполномоченным от Союза Городов. Но быстро наступившие события, созыв Государственной Думы помешали ему тогда осуществить это намерение. Свою поездку на русский фронт он выполнил значительно позднее, уже после отступления русских войск из Галиции в 1915 году. Он объехал тогда не только Юго-Западный, по и Северный фронт.
Партия Народной Свободы в торжественном заседании 27 января 1915 г. еще раз подчеркнула, что война ведется народом, что дело войны есть собственное дело нации, сознавшей свое единство, но ответственность за образ действий власти на партии не лежит. Те же мысли, но в более конкретной форме проводит А.И. в заседаниях бюджетной комиссии, уже с 7 января 1915 г. приступившей к серьезному и детальному обсуждению военного бюджета. При общих прениях по бюджету А.И. произносит одну из своих сильных речей, касаясь в ней вопросов и внутренней политики. Иллюстрируя речь богатым фактическим материалом, он показывает всю несостоятельность политики Министерства Внутренних Дел и в особенности его отношение к общественным начинаниям, связанным с войной.
Вот два его письма за этот период его деятельности.

«Я завален письмами и работами, хотя многие из них подверглись уничтожению цензуры и труд пропал даром. Начинается у нас и политическая работа. Последние два дня мы обсуждали в партийной среде вопрос о польской автономии, а два дня перед этим Максим Горький, Сологуб и Андреев устроили собрание для обсуждения польско-русско-еврейских отношений. Было тягостно и не было самого главного, той «изюминки», которая и в политической жизни также все скрашивает, как и в личной. Ко всем занятиям прибавилась у меня работа по финансам, так как завтра начинается бюджетная комиссия. Будет ли Государственная Дума, еще неизвестно. Наверху идет борьба. Теперь даже Кривошеин попал в либералы, но побеждают, как говорят, крайние правые и вчера разнесся совершенно невероятный слух о назначении Замысловского Министром Народного Просвещения. Наконец-то нашли хуже Кассо. Да, и если будет собрана Дума, то она пройдет по щедринской формуле: «Politique jamais, hourra toujours!».
Критиковать и ругаться за творимые безобразия во время войны немыслимо. Хвалить невозможно, молчать тягостно. Положение очень невеселое. Как видишь, хотя и киплю в самой гуще и толкусь на порогах к делу, но особенно веселого настроения нет. В семье бываю мало, а дети растут». (Петроград, 6-го января 1915 г.)
«Попасть на лекцию 12-го мая мне не удалось. Как я полагал и раньше, этот день оказался у меня занятым собранием в память А.М. Колюбакина. Конечно, я не мог пропустить этого вечера, а он на редкость прошел удачно. Очень хорошую речь сказал Милюков, и поистине художественная характеристика была нарисована Винавером. Этот последний был в ударе, каким я его давно не видал. Публики было очень много. Были все дети и жена покойного; был его товарищ по полку, раненый и лечащийся в лазарете. Было письмо от его командира. Все вышло очень искренно, очень трогательно, совсем не шаблонно и не казенно. Однако, мне было очень тяжело. Я с трудом говорил. Не мог отрешиться от чувства близкой утраты человека, к которому очень привязался и которого очень уважал. Говорить публично, когда так живо чувствуешь утрату, очень тяжело. Только потому, что я не мог отказаться, я заставил себя это сделать. Все время удивлялся мужеству его детей, которые с поразительным самообладанием слушали речи. А в них, как живой, был воскрешен и внутренний и внешний облик их отца. Грустно это Рождество. И только потому, что А.М. был общественным и политическим деятелем, это общественное чествование его памяти было необходимо и обязательно. После закрытия заседания никто не хотел расходиться. И долго еще затихшая, задумчивая толпа стояла у входа, делясь вполголоса своими впечатлениями.
За это время я по-прежнему ездил в разные концы России. Был в Архангельске и впервые с интересом приглядывался к нашему северу. Хорошо было бы попасть туда летом. Нa Пасхе, 26-гo, еду на юг для контраста, в Симферополь. И около 6-го апреля попаду в Грачевку чинить дом для приезда детей» (Петроград, 20 марта 1915 г.).

Недочеты в снабжении и вооружении армии уже стали обнаруживаться с января 1915 г. На них указывал А.И. в закрытых заседаниях Думы. Но то, что говорили шепотом в январе, с мая 1915 г. уже нельзя было скрывать от страны, и наше отступление из Галиции охватывало жутким подозрением всех. Недоверие к правительству росло, и взоры всех обращались на Государственную Думу. 19-го июля 1915 г. Дума, наконец, снова собралась, и П.Н. Милюков говорил от партии Народной Свободы так:
«Сегодня мы собрались в годину тяжких испытаний для родины. Патриотическая тревога народных представителей оказалась, к несчастью, вполне основательной. Тайное стало явным, и все успокоения оказались только словами. Страна словами удовлетвориться не может. Народ хочет сам теперь приняться за дело и исправить упущенное. В нас он видит первых законных исполнителей своей воли. И он посылает теперь нас сюда с другим определенным наказом: сказать власти всю правду о стране, узнать для страны всю правду о власти и сделать то, что осталось ею недоделанным».
В этот период настроение в общественных кругах было таково, что необходимость смены власти [т.е. правительства] одновременно с созывом Государственной Думы признавалась единодушно всеми, а в некоторых кругах считали современным поставить требование и о создании ответственного министерства. Центр тяжести работы Думы в виду невозможности открытого публичного обсуждения целого ряда военных вопросов переносится на работу в двух крупных комиссиях – в бюджетную и военно-морскую. Еще в заседании Совета Старейшин был намечен перевыбор военно-морской комиссии с допущением в нее представителей всей оппозиции. Со времени третьей Думы ее правое большинство, чтобы оттенить «революционность» оппозиции и ее ненадежность при сохранении государственных тайн, решило не вводить в состав военно-морской комиссии представителей оппозиции. И только теперь решение это было не только пересмотрено, но и во главе всей военно-морской комиссии становится представитель оппозиции А.И. Шингарев, избранный ее председателем в заседании Государственной Думы 21 июля 1915 г. и заменивший собой на этом посту правого председателя П.Н. Балашова. Так, в лице А.И., объединилось общественное мнение страны и Думы в вопросах обороны государства. Это дало ему большое нравственное удовлетворение. Государственная Дума в момент своего наивысшего национального подъема остановила свой выбор на А.И. и тем самым признала его исключительные заслуги на пользу страны.
Вот как мотивировали националисты избрание А.И.: «В комиссию обороны нужны теперь только энергичные, опытные и независимые люди. А.И. Шингарев хорошо проявил в бюджетной комиссии свою громадную работоспособность и свое умение к самостоятельной критике. Поэтому он на председательском кресле в этой комиссии вполне на своем месте».
«Я – говорил националист Савенко, – считаю А.И. Шингарева человеком исключительной работоспособности, и с этой стороны он может оказаться весьма полезным председателем. Бывают положения, когда функции контроля и критики независимая оппозиция может выполнить лучше, чем партии, которые по временам грешили излишним угодничеством пред властью. Поэтому А.И. Шингарев на своем посту может оказаться незаменимым. Наконец, нельзя скрывать, что оппозиционное течение в стране довольно сильно и одно избрание Шингарева председателем военно-морской комиссии может внести успокоение в эту часть населения». 
С сознанием тяжелой ответственности, возложенной на него новым избранием, принимается А.И. за работу с присущей ему добросовестностью, изучая все детали постановки военно-морского дела, составив широкую программу опроса подлежащих ведомств о состоянии обороны. Полученные А.И. через военно-морскую комиссию обширные материалы послужили основанием для составления записки, которая была доложена А.И. государю при открытии особых совещаний [по обороне государства] 22 августа.
Немало труда положил А.И. в разработку положения об Особом совещании по обороне государства, внесенном в Государственную Думу от партии Народной Свободы и заключавшемся в создании независимого органа по снабжению армии в виде отдельного ведомства. Как известно, Особое совещание по обороне государства было образовано, но на иных началах в виде совещательного органа при Военном Министерстве, туда также вошел А.И., как один из деятельнейших и влиятельных членов Думы.
Интересная оценка деятельности А.И., как председателя военно-морской комиссии, дана в одной из больших французских газет «Le Journal». Во время пребывания А.И. во Франции в 1916 г. он поместил там свою статью под заглавием: «Что сделала и сделает Россия», в которой указал, что военная комиссия Государственной Думы исполнила задачу, которая во многих отношениях соответствует задаче ее великой сотоварки во Франции – сенатской военной комиссии. Конечно, она не пользуется той контрольной властью, которой пользуется французская сенатская комиссия, но также, как эта последняя, она представляет силу общественного мнения и истинного народного патриотизма, и это достаточно.
Статья эта сопровождалась следующим редакционным примечанием:
«Между делегатами Государственного Совета и Государственной Думы, которые только что были нашими гостями, А.И. Шингарев, председатель военно-морской комиссии Думы, является одной из самых замечательных личностей. Действительно, это именно ему, его проницательности и энергии, обязана русская армия тем, что владеет, наконец, организацией и снаряжением, которых ей недоставало в начале войны и благодаря которым в данный момент она одержала столь блестящие победы. А.И. Шингарев выразил желание написать для «Le Journal» настоящую статью, в которой он говорит о сущности усилия, необходимого для ускорения победы».

Здесь нельзя пройти молчанием о роли А.И. в так называемом прогрессивном блоке, создание которого составляет одну из крупнейших заслуг П.Н. Милюкова, сумевшего объединить под влиянием общей беды все государственно мыслящие конституционные элементы Государственной Думы и Государственная Совета. Этот блок предопределил весь дальнейший ход работ четвертой Государственной Думы, и первым основным требованием его было: «Создание объединенного правительства из лиц, пользующихся доверием страны и согласившихся с законодательными учреждениями относительно выполнения в ближайший срок определенной программы.
Решительное изменение применявшихся до сих пор приемов управления, основывавшихся на недоверии к общественной самодеятельности, в частности: а) строгое проведение начала законности в управлении, б) устранение двоевластия военной и гражданской власти в вопросах, не имеющих непосредственного отношения к ведению военных операций, в) обновление состава местной администрации, г) разумная и последовательная политика, направленная на сохранение внутреннего мира и устранение розни между национальностями и классами».		
А.И. со свойственной ему мягкостью вносил в работу прогрессивного блока много практически целесообразного, примирявшего разные оттенки политической мысли входящих в блок представителей партий. И программа предстоящих Государственной Думе законодательных работ, обсужденная блоком, была разработана и доложена А.И. Совету Старейшин [Думы], где горячо им отстаивалась против нападок крайних правых. Созданный из здорового начала Государственной Думы прогрессивный блок, руководимый П.Н. Милюковым, закрепил свое положение не только в Думе, но и в стране, чему немало способствовал А.И. своими политическими выступлениями. Для правительства оставалось или подчиниться его влиянию, или продолжать свою линию поведения, имея против себя уже большинство Государственной Думы. Правительство предпочло последнее, и 3 сентября 1915 г. Государственная Дума неожиданно распускается, чтобы снова собраться только 9 февраля 1916 г.
Большинство Думы, объединенное еще более окрепшим прогрессивным блоком, подтвердило свою прежнюю точку зрения и устами председателя прогрессивного блока С.И. Шидловского в первом же заседании, между прочим, заявляло:
«Полгода тому назад сознание необходимости дружнее сплотиться, лучше организовать и использовать все свои наличные силы и сделать войну действительно всенародной объединило думское большинство и побудило его взаимными уступками устранить прежние разногласия и сговориться о способах достижения общей цели и сказать правительству свое единое мнение. Страна, в лице многочисленных общественных организаций, в лице земств, городов и союзов поддержала мнение своих представителей.
Начатое Государственной Думой дело создания всенародного Союза обороны приковало к себе надежды всех слоев населения. Дело это было прервано неожиданной отсрочкой занятий Государственной Думы. Правительство, одно не сознавшее повелительной необходимости национального сплочения, отвергло единую мысль всей страны и предпочло идти своей собственной дорогой. Всеобщее желание, чтобы страна могла доверять своему правительству и чувствовать себя единым с ним, было злостно истолковано, как лозунг борьбы за власть... В главу мер, необходимых для стройной организации страны, большинство Государственной Думы продолжает ставить создание правительства из лиц, способных и знающих, сильных доверием страны, готовых решительно изменить применявшиеся доселе способы управления и могущих работать в согласии с народным представительством».
А.И., выступив в Государственной Думе, как и обычно, в общих прениях по бюджету 16 февраля 1916 г., указал, что решение будущей проблемы и восстановление равновесия бюджета заключается не только в финансовом, но и экономическом плане и напомнил слова [М.М.] Сперанского, сказанные 100 лет тому назад: «Нельзя желать наук, коммерции, промышленности и не допускать их естественных последствий – желания свободы. К чему гражданские законы, когда скрижали их каждый день могут разбиться о первый камень самовластия? Жалуются на запущенность финансов. Но как устроить финансы там, где нет общего доверия, где нет публичного установления порядка, их охраняющего?».
Следующей его речью было освещение деятельности Государственного контроля с признанием необходимости его полной независимости и неподчиненности никому, а с другой стороны, необходимости отстранения контроля от участия в совете министров. 

«Положение нашего государственного контролера невероятно двойственно; два лица у нашего контролера: с одной стороны, он ревизор законности и целесообразности всех действий государственного аппарата, а с другой стороны, он сам участник и соучастник того, что делает этот аппарат. Каким образом соединить в себе две души: одну ревизорскую, а другую исполнительную? Как может он сам контролировать свои собственные действия?».

Как председатель военно-морской комиссии, в апреле 1916 г. он входит в состав думской делегатской комиссии, которая вместе с членами Государственного Совета должна была поехать в Англию, Францию и Италию по приглашению союзных правительств для изучения постановки военного дела в союзных с нами странах и выяснения возможности осуществления наших военных заказов заграницей.
Результаты поездки этой заграничной делегации, в которой деятельное участие принимал А.И., его впечатления, встречи с выдающимися общественными деятелями Франции, Англии и Италии, официальные приемы у короля, президента и других представителей власти подробно изложены А.И. в веденном им за это время дневнике. Разработанная часть этого материала в виде очерков появилась в печати в газете «Речь» под заглавием «За рубежом» и представляла такой интерес, что издательство Маркса приобрело у А.И. право на издание этих очерков отдельной книгой.

«Два месяца пришлось мне провести за границей в составе русской парламентской делегации, посетившей, по приглашению союзных правительству Англию, Францию и Италию. Никогда еще до сих пор не переживалось за такой промежуток времени так много полных захватывающего интереса разнообразных и многочисленных впечатлений. Незабываемые шестьдесят дней непрерывной и живой кинематографической ленты. Дорога, переезд через море, новые страны и города, новые люди, главы государств и правительств, выдающиеся политические и общественные деятели, торжественные банкеты, речи, деловые беседы и споры, столицы, захолустные уголки и громадные промышленные города, осмотры многих крупнейших заводов и фабрик, приветствия десятков тысяч рабочих, улицы и площади городов, залитые народом, трогательное и горячее гостеприимство, поездки на фронт и на места прежних сражений, безлюдные с виду, изборожденные траншеями, переходами, укрытиями и дорогами передовые линии фронта с полями, взвороченными снарядами, с остатками обломанных, обугленных, искалеченных «лесов», с разрушенными деревнями, с бодрыми, спокойными, уверенными войсками – все это прошло перед глазами, врезалось в память.
Нет возможности по условиям времени и места передать все виденное: многое, поневоле, должно остаться неопубликованным», – так начинается его дневник «За рубежом». 

Не все из этого дневника его заграничного путешествия может быть, к сожалению, напечатано. Дневник вел А.И. лично для себя, каждый день и в вагоне, и на корабле, и в гостинице он заносил в него свои впечатления.
В рукописи этот дневник носит название «Как это было», которым впоследствии А.И. озаглавил и другой свой дневник из тюрьмы. Дневник открывается записью в вагоне (за Выборгом) 16 апреля:
«Поездка долго не налаживалась. Менялись у других партий кандидаты... В ЦК возникли опасения за нашу безопасность, за целость блока. Почти все были против поездки и особенно находили, что время неподходящее. Предстоят серьезные военные события. Возможны внутренняя осложнения. Нельзя обоим лидерам уезжать в такое серьезное время. Поездка лишена значения и никаких серьезных результатов дать не может. Два заседания шли споры, которые вкратце повторились во фракции. Мне все это казалось неосновательным, опасения за жизнь – малодушием, ожидание осложнений внутренних и внешних – неправильным расчетом возможного. Так быстро события идти не могут...
Дома то молчаливое недовольство, то сдержанные протесты. Тут всего больше близкой боязни и тревоги. Все уладилось, наконец...
Сегодня проснулся в 4 часа, вчера написал все обязательные статьи и письма. Теперь спокоен. Утром не мог найти извозчика, дети донесли вещи, в трамвае поехали провожать на вокзал. Только Аленушка осталась дома на балконе, да Воля в своей школе.
На вокзале проводы, встреча попутчиков, половина поезда знакомых. Скучная позировка перед фотографами, обрывки разговоров. Затем мелькнувшие в окнах лица на платформе. Поехали...»
Его письма к жене дополняют, а отчасти в сжатом виде повторяют записи дневника. Привожу наиболее интересные выдержки из них.
«Я много писал тебе с дороги, но, конечно, нахожусь в полной неизвестности, дошло ли до тебя хотя одно письмо. Мы уже второй день в Лондоне. Я описывал тебе наше путешествие, полное таинственности и изменений в дороге на английском крейсере от Бергена до самой северной оконечности Шотландии. Англичане приняли все меры предосторожности и, очевидно, даже преувеличивают свои заботы о нас. Здесь мы помещены в очень аристократическом отеле, тихом и удобном. Я рядом с Павлом Николаевичем, между нами ванна и уборная. Первые дни прошли в толкотне и кое-каких покупках, завтра нас принимает король, потом будет обед с министрами, и таким образом начнется длинный ряд официальных приемов и обедов. Надо сказать, что без языка очень неудобно, так как здесь почти никто не говорит по-французски. Заказы платья, если бы не были с нами знающие люди, были бы совершенно невозможны. Пришлось купить дурацкий цилиндр, перчатки и пр. Оказывается, готового платья почти совсем здесь нет и все надо шить. К королю надо идти в визитке, которой у меня нет, или в сюртуке. Мой старый сюртук пригодится, несмотря на свою заслуженность...
...Вечером в гостинице у нас был маленький концерт, я было пошел туда, но скоро возвратился назад: дамы разодеты впух или, вернее, полураздеты; хотя я был в смокинге и пр., но это общество расфранченных людей было не по душе; как-то неприятно глядеть на все это во время войны... Вчера же после обеда была у нас интересная поездка с Ичасом в Литовскую колонию на окраине Лондона. Это настоящая крестьянская демократия Литвы, кочующая между Америкой и Россией, войной загнана в Лондон. Многие здесь живут уже давно. Женщины и дети не понимают по-русски. Мужчины говорят хорошо. Нас встретили трогательно, просто и очень радушно. Толпа стояла уже на улице, в зале было тесно, толпа расступилась, мы прошли под аккомпанемент оркестра, игравшего какой-то марш. У эстрады стояло несколько маленьких девочек 7–9 лет с букетами цветов. Ичас говорил по-литовски, толпа жадно слушала и было трудно не поддаться этому очарованию устремленных на него почти благоговейных глаз. Женщины, дети, даже совсем крошки, подростки, старики – все, затая дыхание, слушали родную речь, из которой мы не поняли ни единого слова. Потом нас приветствовал их патер, с трудом говоривший по-русски. Гурко от Государственного Совета и Протопопов от Думы благодарили за привет и желали им всем возвратиться на родную землю под сень великой России. По окончании речей девчурки в белых платьицах толпой чинно поднялись на эстраду и поднесли нам букетики цветов, белых, как их одежда и волосы. Одна из них лет 9 пропела маленькую песенку. Ичас перевел нам ее. Она пела, что хотела бы быть птичкой, полететь на Литву, рассказать о нас и нам передать все, что творится теперь на несчастной родине. Нежный детский голосок, простая, наивная и очень старая мелодия, грустный тон производили сильное впечатление. Мы расстались также трогательно, раздавая цветы из букета окружающим нас простым и милым людям.
Позавчера, т.е. в первый же день к вечеру, мы с Павлом Николаевичем, Ичасом и гр. Олсуфьевым были на лекции Дионео, т.е. Исаака Владимировича Шкловского. Его жена, Зинаида Давыдовна, очень обрадовалась их старому знакомому и другу – Милюкову. Мы познакомились быстро. Он удивительно простой, типичный русский интеллигент. Его лекции о Сервантесе ты можешь прочесть в ближайшем номере «Русских Записок» (бывш. «Русское Богатство»). Очень тонко, с большим знанием и вдумчивостью написанная вещь была прочитана им скороговоркой от смущения и застенчивости. Его жена, когда-то очень красивая, хотя с типично еврейским лицом, нас позвала ужинать. Там я познакомился с их рыженькой 9-летнсй дочкой. Эта мисс не говорит по-русски, болтает по-английски и по-французски очень живо и занятно. Их единственный сын в английской армии. Было несколько эмигрантов, большей частью евреев, был патриарх местной колонии Теплов, товарищ Чайковского, семидесятник. Лекция была в пользу русских военнопленных в Германии. Вся эта группа, заброшенная на чужбине, столь оскорбленная у себя на родине, здесь мечтает только о русской победе. Это ужасно тяжело, когда вспомнишь, как третирует их наша официальная Россия. – Целую всех. Здесь пробудем 10–12 дней» (22 апреля 1916 г.).
«Не знаю даже, застанет ли тебя это письмо в Петрограде. Нас так кружат и таскают, что буквально ни отдыху, ни сроку. Приемы сменяются осмотрами фабрик, заводов, флота, войск, посещениями министров и т.д. Все здоровы и я в особенности. Совсем не устал, пока, но занят с 7 ч. утра до 1 ч. ночи, и сплю, как убитый. Не могу описать тебе всего, что я здесь видел, прямо нет физической возможности. Стараюсь вести дневник в вагоне ж.д., чтобы не перезабыть всех главнейших впечатлений. По нем буду и вам всем рассказывать, и сам воспроизведу много подробнее. Но читать каракули, написанные в экспрессах, которые ходят здесь со скоростью 100 верст [в час], будет нелегко. Сегодня мы едем во Францию. Еще не знаю каким путем, но выезжать надо немедля, не могу даже кончить письма, торопят. Поездку обставляют так же таинственно, как и из Швеции сюда. Целую тебя крепко. Телеграфируй в Париж о здоровье всех. Целую детей» (7 мая 1916 г.).
«Не удивляйся почерку. В Англии все консервативно до невероятия. Эти первые строки я пишу тебе пером, которым писали наши деды – гусиным. Эти перья лежат здесь на письменных столиках, но я все же беру простое стальное перо, чтобы продолжать. Так мало времени, что с трудом урываешь минуты. Письма, газеты, книги, приемы, поездки и пр. наполняют мой день с 8 ч. утра до 1 ч. ночи. Приемы разные – и скучные, и очень интересные. Один из наиболее интересных был в палате лордов. Там много архаизма, глубокой седой старины, и так много нового содержания. Если старообрядцы говорили Александру II, что «в твоей новизне, государь, нам старина наша слышится», то здесь можно было бы сказать обратное: «в вашей древней форме звучит новая жизнь». Эту мысль я выразил одному из лордов, с которым беседовал о своих впечатлениях. – «В Евангелии, сказал я, Спаситель говорит: не вливают вино новое в мехи старые. И вино пропадает и мехи разорвутся. А у вас в Англии в очень, очень старые мехи все время вливают новое вино. И мехи крепки и вино хорошо». – Он нашел, что это верное замечание, «но вливают это новое содержание у нас очень, очень медленно!».
Вообрази себе: перед началом заседания спикер (председатель палаты общин) надевает черную мантию, парик и идет по коридорам, впереди несут жезл, идут два герольда, которые кричат: «Пусть иностранцы уходят!». Хвост мантии за спикером несут пажи, секретари по бокам спикера в седых париках. Открывается заседание молитвой. Часов в 10-10,5 вечера по коридорам идут привратники и кричат: «Кто идет домой?». Так было в средние века, когда в одиночку было опасно ходить по улицам, и члены парламента собирались группами. Депутаты сидят на длинных скамейках, места всем не хватает. Говорят речи с мест. Правительство тут же на первой скамейке – отвечает подходя к столу, опираясь на ящик, в котором лежит Евангелие и клятва. В палате лордов еще больше остатков седой старины. Лорд-канцлер председатель сидит на мягком диване, называющемся wool sack, т.е. мешок с шерстью. Так было 500–600 лет назад. Он также в парике и мантии.
Вся форма переносит зрителя в XIII–XIV век, а содержание самое животрепещущее, самое жизненное, быстро приспособляющееся к современной нужде государства. – Не знаю, когда ты получишь это письмо. Целую всех. Еще долго буду странствовать. Послезавтра снова еду в Шотландию на заводы».

Вернулся А.И. только к последнему заседанию Государственной Думы в мае 1916 г. перед роспуском ее на продолжительные летние каникулы. Обстоятельный деловой доклад о своей поездке он сделал в военно-морской комиссии и выступил затем на заседании Государственной Думы с общим докладом о заграничной парламентской делегации, как председатель военно-морской комиссии.
После долгого летнего перерыва только 1 ноября 1916 года собралась Государственная Дума на свою пятую сессию. Минуло 27 месяцев войны. Условия народной жизни под влиянием мировых событий и преступного небрежения власти усложнялись с каждым днем, правительство и власть не без влияния старца Распутина с прежним упорством отказывалась опереться в своей работе на общественные силы и авторитет Государственной Думы. Вся страна уже была объята недовольством и видела выход из положения в активном воздействии на власть со стороны Государственной Думы для выполнения требований прогрессивного блока. – «Ныне мы вновь поднимаем свой голос уже не для того, чтобы предупредить о грозящей опасности, а для того, чтобы сказать, что правительство в настоящем своем составе не способно с этой опасностью справиться... и должно уступить место лицам, объединенным одинаковым пониманием задач переживаемого момента и готовым в своей деятельности опираться на большинство Государственной Думы и провести в жизнь его программу», – говорил С.И. Шидловский от лица прогрессивного блока в первом же заседании Думы.
«Кучка темных личностей руководит в личных и низменных интересах важнейшими государственными делами, из края в край земли русской расползаются темные слухи о предательстве и измене, слухи эти забираются высоко и никого не щадят... Во имя миллионов жертв и потоков пролитой крови, во имя достижения наших национальных интересов, во имя нашей ответственности перед тем народом, который нас сюда послал, мы будем бороться, пока не добьемся настоящей ответственности правительства», – говорил П.Н. Милюков в своей речи.
Таковы были настроения в Думе. Ничто не изменилось. Произошла только смена лиц, имен, фамилий, а система, режим остались те же, вдохновляемые всё теми же безответственными «распутинскими» силами, толкавшими страну в пропасть, и Пуришкевич после декларации Трепова закончил свою речь, обращаясь к Совету министров, так: «Если вы верноподданные, если слава России, ее мощь, будущее, тесно и неразрывно связанное с величием и блеском царского имени, вам дороги, ступайте туда, в царскую ставку, киньтесь в ноги государю и просите царя позволить раскрыть глаза на ужасную действительность, просите избавить Россию от Распутина и распутинцев больших и малых... Да не будет Гришка Распутин руководителем русской внутренней общественной жизни!».
Помимо общеполитических тем, продовольственный вопрос все более и более захватывает внимание Думы. И в военно-морской комиссии, и в особых совещаниях по обороне государства и по продовольствию А.И. уделяет исключительное внимание этому вопросу. Продовольственная разруха угрожала неисчислимыми бедствиями и многомиллионной армии, и городам. Разъединенные и несогласованные между собой меры правительства не могли предотвратить надвигавшуюся катастрофу, и 21 ноября А.И. выступает в Государственной Думе с речью такого содержания:
«И вот эти непорядки в тылу, эта разруха по самому серьезнейшему вопросу государственной жизни в данный момент является наиболее грозным вопросом... Враг наш так определяет нашу родину: «Знаете ли вы страну, в которой всё есть и ничего нет». В этой злой насмешке много, много правды. Это война на истощение.
Продовольственный вопрос – это дело всей объединенной власти, это обязанность всего совета министров, а не одного министра земледелия, который приходит сюда и говорит, что он ответа дать не может, в то время, как вся страна, с напряженным вниманием ждет, что же сделает власть, что сделают законодательные учреждения в этом продовольственном вопросе. А где они, что они делают в момент этого серьезного, громадного и грозного вопроса государства?.. Пустое место не только здесь, пустое место в совете министров, в котором нет ни знания, ни плана, ни системы. Громадная война, потребовавшая огромной предусмотрительности во всех государствах, везде вызвала громаднейшую работу исполнительной власти. Что же делала эта власть у нас перед стоявшими перед нею экономическими вопросами, вопросами государственного бытия после войны и во время войны, вопросами материального порядка? Где работы финансово-экономической комиссии? Страна и даже Государственная Дума не знают, как организовано продовольственное дело, какие законы этим управляют», какие лица это производят. Нет продовольственного плана, нет даже учета продовольственных запасов. Тщетно пытались выяснить этот вопрос в военно-морской комиссии. Мы пожинаем плоды прежней близорукой деятельности нашего правительства.
Война до конца требует дальнейших наших усилий, а потому какая планомерность, какое детальное знакомство с вопросом, какой подсчет, какая бережливость и самая суровая должна быть водворена в стране для того, чтобы она могла вести эту войну еще долго! Война требует жертв, и долг гражданина – эти жертвы государству отдать. Напрасно теперь говорить о том, выгодны или невыгодны твердые цены на хлеб, дешево или дорого назначены эти цены. Настал момент, господа, с этого места вам сказать народу: настал момент жертвовать, государство требует вашего хлеба, без хлеба не может обойтись армия, без хлеба не могут обойтись люди, обслуживающие армию. Вот, что должны сказать вы народу отсюда, и народ отдаст этот хлеб так же, как он отдавал своих детей!
Надо ввести эту хлебную повинность в той или иной форме, надо повинностью доставить хлеб на станции, надо создать эту организацию, организацию принудительную и неизбежную. Поздно в это время говорить о свободном почине, поздно говорить о том, что надо восстановить какой-то частный оборот. Что было бы в государстве, если бы набор в войска шел частным оборотом? Вот в каком положении находится теперь хлебный вопрос: без организации повинности, без организации того или иного распоряжения государством урожаем хлебов не может быть собран и заготовлен запас для армии. Взамен этого население и сельское хозяйство должно получить все необходимое ему для производства, ибо сельское хозяйство теперь – это громадное промышленное предприятие, работающее на оборону; поставьте его в ранг со всеми, и с этой точки зрения относитесь к нему. С неотразимой железной логикой, господа, мы вводимся в тот военный социализм, который залил Германию до верха, без остатка, который ввел в Германии трудовую повинность, который ввел в Германии и карточное потребление, регулировку потребления на всё: на хлеб, на мясо, на сахар, на обувь, на платье, на масло, на всё решительно. Неизбежно и невозможно из этого оборота вырваться в данный момент, а вы должны, регулируя потребление, дать населению продукт, в котором оно нуждается.
В начале войны, когда я разрабатывал тогда казавшийся мне неизбежным финансовый план, я предлагал несколько раз организацию монополий в руках правительства. Мне казалось, слава Богу, исчезло проклятое зло русской жизни – винная монополия, трудовой и трезвый народ сумеет наполнить кошель государства миллиардами дохода, помимо водки. Но мне казалось тогда же необходимым использовать этот персонал, эти лавки, дать в них населению продукты, которые нужны в деревне повсюду – сахар, чай, керосин, вот что, казалось, надо было монополизировать и, пользуясь организацией, пользуясь этим аппаратом, дать населению. Бюджетная комиссия тогда присоединилась к этой точке зрения.
Каждый день, каждый месяц борьбы ставит на очередь громадные хозяйственные вопросы, вопросы местного распорядка и общественного управления. И ваш [депутатский] продовольственный вопрос, материальные вопросы государства зовут к ответу страшной и неотразимой силой, их словом не отбросишь, тут нужно дело, а на дело это правительство не способно!
Какая жуткая картина и какое страшное сходство с историей Франции конца XVIII века. Неотвязчивая мысль долбит ваш мозг: да ведь это наши дни, да ведь это наша разруха, да ведь это наша слепая безумная власть, да ведь это наши домашние дела, да ведь это наши неуспехи в борьбе с внешним врагом, да ведь это наши зловещие змеиные слухи об измене наверху, да ведь это наша боль, ведь это наше горе, ведь это наши дни!».

Дважды прерывались занятия Государственной Думы. Штюрмера заменил А.Ф. Трепов, но А.Д. Протопопов по-прежнему оставался министром внутренних дел. Следствие по делу Сухомлинова било прекращено. Убийство Распутина не дало нового поворота в политике власти. Она не только оставалась глухой к требованиям страны, но своими действиями еще более углубляла и расширяла эту пропасть, кидая открытый вызов обществу разгоном Земского и Городского Съездов, арестом рабочих организаций и открытым противодействием всяким общественным выступлениям.
16-го декабря П.Н. Милюков говорил в Государственной Думе:
«Русское политическое движение снова приобрело то единство фронта, которое оно имело до 17 октября 1905 г. Но эти десять лет прошли не даром. Масштабы и формы борьбы, наверное, будут теперь другие. И вот в такой момент кучка слепцов и безумцев пытается остановить течение того могучего потока, который мы в дружных совместных усилиях со страной хотим ввести в законное русло. Это еще можно сделать, но время не ждет. Атмосфера насыщена электричеством. В воздухе чувствуется приближение грозы. Никто не знает, господа, где и когда грянет удар. Но чтобы гром не разразился в той форме, которой мы не желаем, наша задача ясна: мы должны в единении с общими силами страны предупредить этот удар. И сделаем это только тогда, когда с уверенностью и твердостью будем стоять на той позиции, которую мы выбрали, которая одобрена страной, и мы не удовлетворимся полумерами и полудостижениями, на которые мы только и можем рассчитывать при настоящем составе правительства».
Снова два месяца вынужденного перерыва в работе Думы – рескрипт новому премьеру Голицыну «в непременную обязанность стать в прямое и достойное отношение к законодательным учреждениям» и выступление министра земледелия Риттиха 14-го февраля в Думе. В его речи, несмотря на всю ее развязность, уже звучали тревожные ноты и, вместе с тем, нежелание уступить общественным требованиям. Новый отпор правительству и напор со стороны Думы на власть. Резкая критика политики министра земледелия в продовольственном деле со стороны А.И. и в бюджетной комиссии, и в общих собраниях Думы с призывом населения к сознанию необходимости тяжких жертв и к добровольному признанию принудительного начала в деле обеспечения продовольствием.
А 23-го февраля на улицах Петрограда тысячи голодных женщин и детей стояли и просили одного: дайте хлеба! Рабочие заводов прекратили работу. Толпа высыпала на улицу. При таких обстоятельствах Государственная Дума в заседании 24-го февраля снова вносит свой экстренный запрос правительству, какие же меры принимает оно для урегулирования продовольственного вопроса в Петрограде, и первым, подписавшимся под запросом, был А.И. Шингарев, как представитель Петрограда, как гласный петроградской городской думы.
Тщетны были усилия парламентской борьбы, заговорила толпа и улица. Царская власть, не внявшая предостерегающему голосу Государственной Думы, толкнула страну на путь революции. Ураган революции уже стоял перед Таврическим дворцом.
Так закончился 10-летний думский период работы Андрея Ивановича Шингарева, как народного представителя.

VIII

26 февраля 1917 года председатель Государственной Думы М.В. Родзянко обратился к государю со следующей телеграммой:
«Положение серьезное. В столицах анархия. Правительство парализовано. Транспорт продовольствия и топлива пришел в полное расстройство. Растет общее неудовольствие, на улицах происходит беспорядочная стрельба, части войска стреляют друга в друга. Медлить нельзя. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на Венценосца».
Снова 27 февраля утром председатель Государственной Думы обратился к царю со второй телеграммой следующего содержания:
«Положение ухудшается, надо принять немедленно меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба родины и династии!».
Л Совет Старейшин, собравшись 28-го февраля в экстренном заседании и ознакомившись с указом о роспуске Думы, постановил: «Государственной Думе не расходиться и всем депутатам оставаться на своих местах».
28-го февраля ровно в полночь окончательно сформировался Исполнительный Комитет Государственной Думы, и в два часа ночи на 28-е февраля Комитет выпустил следующее воззвание:
«Временный Комитет членов Государственной Думы при тяжелых условиях внутренней разрухи, вызванной мерами старого правительства, нашел себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка. Сознавая всю ответственность принятого им решения, Комитет выражает уверенность, что население и армия помогут ему в трудной задаче создания нового правительства, соответствующего желаниям страны и могущего пользоваться его доверием».
И 2-го марта, в 3 часа дня, Исполнительный Комитет Государственной Думы после переговоров с Исполнительным Комитетом совета рабочих депутатов установил состав нового правительства, в котором на пост министра земледелия был назначен член Государственной Думы от Петрограда Андрей Иванович Шингарев.		
Во время своей заграничной поездки А.И. заносит в дневник свою встречу в Париже с И.И. Мечниковым 22 мая 1916 г.
Знаменитый ученый был тогда очень болен, лежал в постели и все опасались за его жизнь. Он очень обрадовался приходу А.И., жадно расспрашивал обо всем, что происходит в России.
« – А мне говорят, что вы будете министром, – вдруг он меня спрашивает и говорит, – ведь это верно, ведь это очень хорошо?
И я должен его разубеждать и доказывать, что министром я не буду и что так резко политика измениться не может. Ведь мои демократические и конституционные требования я отложил, в сторону только на время войны, а потом я от них отказаться не могу, а принять их не сможет наша власть. Я останусь при роли критика.
– Так это нехорошо! Нельзя только критиковать! – живо и волнуясь говорит мне славный старик.
– Но ведь действовать – это зависит не только от меня. Ради власти поступиться своей программой я не могу. Меня надо брать таким, каков я есть. А это невозможно для них. Вот почему я остаюсь критиком».	

С тех пор не прошло и года, а слова И.И. Мечникова оправдались, и А.И. действительно стал министром. Из роли оппозиции правительству революция поставила А.И. в почетные ряды членов первого народного правительства в то время, когда власть являлась тяжелым и ответственным бременем; и он брал эту власть не из стремления к власти, а как жертву и подвиг для бескорыстного служения народу, к чему так всегда стремилась его душа.
И для А.И. это была двойная жертва и подвиг, ибо он всей своей десятилетней работой в Думе создал себе такую богатую подготовку к руководству русскими финансами, так был в курсе всего русского бюджета, что принять пост министра земледелия только по политическим соображениям было вдвойне тяжело: оторваться от любимой работы в области бюджета, к которой так привык и где чувствовал себя полным хозяином, и перейти на тяжелую работу по продовольствию при господствовавшем тогда полном хаосе в управлении и катастрофическом расстройстве транспорта было действительно подвигом.
Но А.И., как всегда, забывал самого себя, подчинился требованию и понес этот тяжелый труд, пока новые политические комбинации не заставили его передать уже начавшее налаживаться дело продовольствия в другие руки, а ему взяться за управление финансами, уже в корне подорванными войной и революцией.
Назначение А.И. на пост министра земледелия состоялось вопреки его желанию, как лица, пользовавшегося наибольшей популярностью среди широких демократических кругов населения. Тогда крупных общественных имен для этого поста из думской среды не было. Андрей Иванович, со свойственной ему добросовестностью и энтузиазмом, участвуя еще в комиссии по обороне и по продовольствию, поневоле считал себя обязанным изучать детально вопросы продовольствия, твердых цен и вообще регулирования государством хлебной торговли, ибо во время войны такое вмешательство он считал неизбежным. И как только началось первое брожение в Петрограде на почве голода, еще в конце февраля был образован при Государственной Думе Продовольственный Комитет из числа членов Думы и Совета рабочих депутатов. И вот, охваченный желанием практически помочь беде, предотвратить надвигающийся на Петроград голод, Андрей Иванович первые дни революции весь ушел в эту работу, спал там же в Таврическом дворце не раздеваясь ряд ночей, всего по нескольку часов. Еще в Государственной Думе его захватили продовольственные вопросы, и он сумел в короткое время изучить положение дела с продовольствием и создать свой план неотложно стоящих работ и так импонировал знанием дела перед всей Думой, что выбор главы продовольственного дела пал на него.
3-го марта он вступил в управление Министерством Земледелия и, конечно, первое время весь центр своего внимания сосредоточил на продовольственном деле. Тревожные телеграммы с фронта о недостатке фуража и продовольствия, известия с разных сторон об отсутствии достаточного подвоза хлеба к станциям, несовершенство и почти полное расстройство продовольственного аппарата, случайность, и бессистемность принимаемых мер в установлении твердых цен на хлеб, – вот наследство, которое принял А.И. от старой власти.
Упоенная успехом свержения ненавистной власти, страна стояла перед грозной опасностью голода как в тылу, так и на фронте. С тревогой и жутким чувством ответственности смотрела, А.И. на создавшееся положение, надо было спасти армию от надвигавшегося голода во что бы то ни стало. Привлечь к участию в продовольственном деле все живое, способное к практической работе, вселить в население сознание необходимости помочь новому правительству не только словом, но и делом и дать свой хлеб армии – вот за что принимается прежде всего А.И., хорошо сознавая, что без дружного усилия всего общества ему не одолеть препятствий, что мало свергнуть старую власть, а надо еще вместо нее на местах поставить практически деловые аппараты, пользующиеся всеобщим признанием, и способные опираться на само население. И для привлечения себе ближайших сотрудников он прежде всего обращается к русской кооперации, которая отозвалась на его призыв и выделила из своей среды деятельных и видных членов – В.Н. Зельгейма, который в качестве товарища министра земледелия становится во главе продовольственного дела и ведет его при деятельном участии своих товарищей В.И. Анисимова, А.Е. Кулыжного и Д.С. Коробова.	
Нa кооперативном съезде в Москве в марте месяце приехавшего туда нового министра земледелия – А.И. Шингарева ожидал горячий душевный прием – необычайные овации и приветствия раздавались по адресу представителя новой власти после его речи, где он, между прочим, говорил: 
«Когда без моего согласия и без моего ведома Временное Правительство возложило на меня обязанности по продовольственному делу, я со смущением и трепетом подумал: да по плечу ли мне или кому-нибудь другому эта задача? Теперь я спокоен. Она попала не на одни случайные плечи, а под нее поставлены могучие плечи кооперации».
В то время, как А.И. и его сотрудники все меры употребляли, чтобы создать деловую работу в Общегосударственном Продовольственном Комитете, созданном вместо бывшего Особого Совещания по продовольствию, так называемая «революционная демократия», уже с первых шагов деятельности этого комитета, представленная там на «паритетных» началах с представителями «буржуазии» – «цензового элемента» (куда почему-то были отнесены и представители Союза Городов и Земств), направляла все свои усилия, чтобы придать этому органу политический характер с целью «расширения и углубления революции». Сколько внутренних трений приходилось преодолевать, сколько надо было терпения, выдержки и настойчивости, чтобы работать в создавшейся обстановке политической борьбы, из которой, правда, А.И. выходил всегда победителем, но тратил непроизводительно свой труд, энергию и время. И я бы сказал, что Андрею Ивановичу все-таки удалось добиться положительных результатов в области продовольствия, несмотря на все политические затруднения, который ему ставили представители совета рабочих и солдатских депутатов в общегосударственном продовольственном комитете. Хлеб стали подвозить, и работа стала налаживаться. Но каких усилий и трудов это стоило А.И.!
Дни и ночи проводил А.И. у себя в министерстве: бесконечные приемы посетителей, доклады, председательство в комиссиях и комитетах, ежедневно, а иногда и два раза в день, заседания Временного Правительства поглощали все время А.И. Мы, его ближайшие сотрудники по работе, я, В.Н. Зельгейм и Н.К. Волков, сходились, бывало, ежедневно, тут же у него в кабинете за завтраком – единственное остававшееся у него свободное время – для решения общих принципиальных вопросов, и каждый из нас старался захватить его внимание по своей отрасли управления.		
Несмотря на все свое физическое утомление, на бессонные ночи после бурных заседаний Временного Правительства, А.И. всегда интересовался всеми отделами своего министерства, был неизменно выдержан, ровен, спокоен и сразу охватывал сущность доклада. Приходилось удивляться его изумительной талантливости: он мог в несколько минут не только разобраться в деталях делаемого ему доклада, но и дать дельный совет и даже сам набросать ответ на важную бумагу и тут же составить доклад Временному Правительству.
Не надо забывать, что вся его работа протекала в напряженных условиях борьбы политических страстей, и во Временном Правительстве ему приходилось отстаивать вместе со своими товарищами по партии государственные начала от посягательства так называемой революционной демократии. 
Действительных представителей партии Народной Свободы во Временном Правительстве первого состава было только трое: А.И. Шингарев, П.Н. Милюков и А.А. Мануилов, и тяжело было их положение там под напором безответственных социалистических требований извне, поддерживаемых, к сожалению, остальными членами Временного Правительства. Наши представители почти всегда оставались в меньшинстве и не на их моральной ответственности лежат многие постановления Временного Правительства, в которых потом их упрекали.
Андрей Иванович предвидел уже тогда это начинающееся разрушение государства, армии, финансов, промышленности, и не его вина, если большинство членов Временного Правительства подчинялось и прислушивалось к требованиям вождей демократии в лице образовавшихся советов рабочих и солдатских депутатов.
Самым крупным актом А.И. в области продовольствия был несомненно проведенный им закон о хлебной монополии. К сознанию необходимости введения ее при создавшихся условиях не с легкими сердцем пришел А.И. Он следующими словами мотивировал появление закона о хлебной монополии в своей речи на съезде партии Народной Свободы:
«Этот проект, господа, не плод досужей фантазии теоретика, не желание распространить сферу государственной власти ради самой этой власти. Это – горькая необходимость, потому что мы получили продовольственное дело в отчаянном виде. Ведь были жуткие дни. В первый же день управления моего министерством оказалось, что в некоторых частях фронта хлеба осталось на полдня, а в некоторых городах хлеба не было совсем, и призрак голода веял над большим пространством Российского государства. Институт твердых цен был разрушен Риттихом, никаких цен на хлеб не существовало. Возникла совершенно дикая извращенная экономическая жизнь. Все спуталось и перепуталось до последней степени, и в этих условиях пришлось начать работу. Самое количество запасов хлеба оказалось едва достаточным для того, чтобы дождаться нового урожая. Приходилось обдумывать ряд мер и одной из них – неизбежная горькая печальная мера – взять в руки государства распределение хлебных запасов. Мне приходится получать заявления и даже протесты против этой монополии. Этими протестами внесено некоторое смущение в нашу работу, но они не изменили ни моего мнения, ни мнения сведущих лиц. Без этой меры обойтись нельзя».

Закон этот встретил большие возражения со стороны представителей торговли и промышленности, и на собранном тогда ими в Москве съезде А.И. выступил с одной из своих глубоко патриотических речей, призывавших к жертве, исполнению долга и подчинению личных интересов интересам родины. Ссылаясь на примеры Франции, Англии, Италии и Германии, где все нормировано, он доказывал неизбежность и у нас государственного вмешательства в область продовольствия:
«Нет ни одной воюющей страны, в которой бы экономическая жизнь не была подчинена суровой регламентации государственной власти. И свободная парламентская Англия, и республиканская Франция, и монархическая, но глубоко демократическая Италия, и почти абсолютистская Германия – ведь они все, господа, в настоящее время самым суровым образом регламентируют область народного продовольствия и в деле мобилизации во многих отношениях ушли далеко от нас.
Итак, граждане, вне нашей власти и вне нашего желания происходит то, что так больно бьет нас и морально и материально. Это есть суровые неизбежные последствия мировой войны. Вне власти какого-либо человека или отдельного государства сломать процесс разрушения экономической жизни. Вы знаете, граждане, что в этом процессе, чем лучше организовано государство, чем дисциплинированнее население, чем развитее и культурнее страна, тем легче происходит это приспособление государственного вмешательства в частную промышленную жизнь. Чем страна менее культурна, чем менее дисциплинировано население, чем хуже управление и власть, тем острее и больнее этот процесс разрушения бьет отдельные группы населения и всю страну. В Англии все угольное дело в руках государства, весь транспорт в руках государства. Ни одного свободная коммерческого корабля в Англии – этой владычице морей – не осталось. Ни одного свободного рудника, ни одной тонны металла не попадает на свободный рынок без разрешения английского правительства, ни одна крупная закупка хлеба извне не проходит без контроля властей. Но там, граждане, те последствия, которые с такой болью, остротой ощущаете вы, там эти последствия значительно слабее сказываются вследствие лучшего аппарата власти, вследствие большей культурности народа и большей его дисциплины.
Представьте себе, что вы на корабле, потерпевшем крушение, который еще не доплыл благополучно до порта. У вас мало осталось запасов продовольствия и много людей. Что должен делать капитан такого корабля? Он должен сосчитать, сколько у него осталось запасов, он должен распределить эти запасы поровну и справедливо между людьми, и он должен, предвидя долгое блуждание по морю неспокойному и бурному, настолько уменьшить рацион, чтобы можно было протянуть до благополучного возвращения в порт. Вот нечто в роде такого корабля представляет из себя теперь и наша Россия.
Итак, оказалось, что мы – корабль, в котором количество продуктов ничтожно и их не стало хватать для потребления. Вот в эту минуту, когда казна должна была закупить весь хлеб торгового оборота, какая могла быть речь о свободной торговле? И при этом, свободный транспорт исчез, – он был разрушен, с одной стороны, безумной политикой правительства, а главным образом потребностями войны. При таких условиях, когда каждый вагон на учете, говорить о свободном транспорте абсолютно невозможно. А без свободного транспорта какая же может быть свободная торговля? При недостатке продуктов, на который имеются десятки покупателей и когда все рвут их друг у друга, какая может быть свободная торговля?
Возможно ли переделывать то, что повелительно диктуется не волей отдельного человека, а общегосударственной бедой? Для меня ответ ясен. Это невозможно. Это было бы делом самоубийства. Остается вопрос: возможно ли, желательно ли, необходимо ли привлечение торгово-промышленного класса к этому общегосударственному делу? Оно не только возможно, оно не только желательно с моей точки зрения, оно абсолютно необходимо, ибо никто в государстве не может быть отстранен от дела, которое оно может сделать в интересах государственных.
Но что происходит в области финансовой политики? Ведь никто не хочет платить налогов и все желают безмерно повысить свои получения. Ведь финансовый аппарат государства разрушается с чрезвычайной, чудовищной быстротой, ибо сознание прав, близкое к сознанию обязанностей свободного гражданина, только еле-еле налаживается.
Граждане, велика и безмерна ответственность всех и каждого из нас, и в эту минуту я глубоко верю в то, что класс культурный, сознательный класс, которому прошлое истории дало лучшее положение и лучшее благосостояние, что он в первую голову должен показывать пример гражданского мужества. Каждому из нас не легко, и все мы достаточно поистрепаны в этой работе, но если есть окопы на фронте, есть окопы и в тылу. Если там бегают от работы, бегут от дела, уходят к себе в дома, забывают о том, что нужно государству, и думают только о себе, если там в армии падает дисциплина и руководители-офицеры переживают мучительно смертельное волнение и не знают, уцелеем ли мы, то и в стране руководители нередко переживают то же самое снизу и доверху.
Граждане, нельзя поддаваться малодушию. Нельзя думать о том, что положение трудное, что тяжело, что не верят тебе, или тебя не слушают. В такую минуту никто не смеет уходить от своего дела, ибо этого требует родина. И поэтому, граждане, и торгово-промышленный класс, который заподозрен во многом, к которому не всегда бывало справедливо отношение, не может и не смеет уходить от своего дела.
Граждане, вы обязаны участвовать в заготовке хлеба, вы обязаны, несмотря на все препятствия, сомнения, подозрения, а иногда и оскорбления, делать свое дело. Вы обязаны развивать ваши взгляды, вы обязаны приложить ваш опыт и знания в каком угодно качестве и сотрудничестве, или даже на службе у уполномоченных, у кооперативов. Идите во все окопы, как бы они ни обстреливались, отдайте родине все, что у вас есть, и только тогда, граждане, никто не посмеет вас упрекнуть, что вы ничего не сделали для государства. И только при том положении, когда при всяком случае, во всякой работе самой тяжелой, хотя бы на службе у кооперации и сельских обществ, все равно, тогда, только тогда вы сможете сказать, что ваш долг перед государством исполнен, и я верю, что вы его исполните...
...Граждане, единственная сила, которая двигает людьми в такой момент, и единственная сила, которая спасает государство, – это энтузиазм. Ничего другого. Власть бессильна заставить страну повиноваться, особенно в период анархии и революционной смуты. Что такое страна без энтузиазма, что такое армия без энтузиазма? Ведь это сброд, а не армия. Что такое государство, в котором потух огонь энтузиазма? Это – ничто. Какая организация может восполнить этот духовный порыв народа? Не идет заем, не воюет армия, не слушаются властей. Отчего? Да оттого, что революция пока еще слабо зажгла этот огонь энтузиазма, потому что он только еще теплится, потому что порыв революционного ветра его еще не раздул, потому что мы нередко топчем его, не умеем раздуть его в пламя. Граждане, в этом спасение родины. Что спасло нашу страну в великую смуту свыше трехсот лет тому назад? Великий энтузиазм, огонь энтузиазма, зажженный Мининым и Пожарским, и больше ничего, потому что это – великая сила, которая двигает людьми!
Граждане, в обычное время, во время нашей будничной работы, во время мелких и жалких дел и крохоборства ничтожен и жалок человек. Но когда его коснется эта любовь к родине, когда его охватит порыв энтузиазма, тогда, граждане, нет силы в мире, которая может сдержать творческую мощь человека, и если что-нибудь теперь нужно нашей стране, то это всеми силами и доступными средствами раздуть этот огонь и не говорить о том, что только материальный интерес может помочь государству. Он-то и является величайшим врагом в настоящее время. Он толкает демократические массы требовать усиленной оплаты труда, он говорит человеку о своих собственных интересах, он разрушает единство страны. Ничего кроме огня энтузиазма, не может в эту минуту спаять расплавленную страну в единый мощный, крепкий и целый организм. Поэтому, граждане, дело в нем только и заключается. Дело нашего государственного разума и дело нашей гражданской совести только в этом одном. И если вы, граждане, в каждом доме, в каждой семье, в каждом городе будете раздувать это пламя энтузиазма, я скажу, что родина спасена!».

Одновременно с введением хлебной монополии А.И. пытается снабдить население продуктами первой необходимости, для чего при участии профессора В.Я. Железнова им была организована комиссия при Временном Правительстве из лучших экономистов, давшая толчок к созданию впоследствии главного Экономического Комитета.
Обеспечение населения сельскохозяйственными машинами, железом при А.И. было значительно улучшено и для организации этого дела им созданы были два крупных отдела, которые дали возможность при посредстве Народного банка закупить и вывезти значительное количество сельскохозяйственных машин и орудий из-за границы и обеспечить металлом наши заводы по сельскохозяйственному машиностроению. Один из отделов был занят организацией посевной площади, снабжением сельского хозяйства рабочими, военнопленными и солдатами, увольняемыми в отпуск на время посевов и уборки хлебов.
В ведение Министерства Земледелия при А.И. перешли все удельные земли. Сложное хозяйство главного управления уделов со всеми его громадными лесными площадями, культурными хозяйствами, сахарными заводами, посевами хлопка, чайными плантациями, виноградниками, виноделием и проч. было присоединено к Министерству Земледелия.
Вопросы сахарной, табачной и чайной монополии занимали A.И. еще во время его бюджетных работ в Государственной Думе, введение их он считал необходимым и неизбежным для пополнения источников государственных доходов, в особенности после отмены винной монополии. И еще до вступления в Министерство Финансов он организует по этому вопросу совещания специалистов при Министерстве Земледелия, которые послужили основанием для дальнейшей их разработки в Министерстве Финансов после перехода туда Андрея Ивановича.
21-го апреля опубликовано было постановление Временного Правительства об учреждении земельных комитетов и хотя уже 26-го апреля, т.е. через пять дней, наступил первый министерский кризис и родилась идея необходимости «коалиционного министерства», в котором А.И. должен был занять пост министра финансов, многие упрекали А.И. в том, что благодаря ему эти комитеты получили нежелательное направление деятельности, чем так удачно воспользовался В.М. Чернов в своих партийных целях.
Как ближайший участник работы А.И., я должен удостоверить, что по первоначальной мысли Андрея Ивановича земельные комитеты должны были быть организованы исключительно для подготовки и разработки материалов по земельному вопросу. С целью всестороннего освещения теоретических основ земельной реформы создавался Главный Земельный Комитет, куда впервые входили и представители всех существующих в России партий, а также по мысли А.И. предполагалось ввести и представителей частного землевладения. Никаких исполнительных функций, никакого вторжения в область земельных отношений по первоначальному, разработанному А.И. проекту, комитетам не предоставлялось. И только после того, как председателем Главного Земельного Комитета быль назначен А.С. Посников и в обсуждении проекта деятельное участие принял А.В. Пешехонов, под влиянием уже начавшихся аграрных недоразумений и политических влияний социалистов, Временное Правительство передало земельным комитетам, помимо их основных функций, ради которых они были созданы, также и «разрешение вопросов, споров, недоразумений, возникающих в области земельных отношений». После утверждения положения о земельных комитетах А.И., оставивший Министерство Земледелия, никакого участия в приглашении лиц в Главный Земельный Комитет не принимал, и составленный им предварительный список лиц, привлечение которых от имени Временного Правительства он считал желательным, был коренным образом изменен новым министром земледелия В.М. Черновым.
Для того, чтобы дать место в коалиционном министерстве двум социалистам, А.В. Пешехонову и В.М. Чернову, Временное Правительство по настоянию представителей демократии решило разделить Министерство Земледелия на два министерства – Продовольствия, переданное А.В. Пешехонову, и Земледелия, которое принял В.М. Чернов, социалист-революционер, исказивший всю первоначальную идею Андрея Ивановича о создании земельных комитетов. 1-го мая А.И. принужден уже был передать все дела новому министру.
Тяжело переживал А.И. этот период министерского кризиса. Ушел П.Н. Милюков, его друг и единомышленник; его примеру хотели последовать и А.А. Мануилов, и Андрей Иванович, не видевшие уже тогда возможности практически работать при создавшихся условиях и не верившие в «честность» коалиции. Развал государственности шел полным ходом, а «демократия» была безудержна в своих требованиях и остановить их домогательства представители партии Народной Свободы были бессильны. Дальнейшее свое пребывание у власти А.И. считал бесцельным, но Центральный Комитет партии решил иначе, он потребовал, чтобы А.И. оставался и в коалиционном правительстве, отстаивая идею государственности, как это понимала партия. И А.И. снова покорился и подчинился партийной дисциплине. Временно на месяц он оставил за собой дело продовольствия, с тем, чтобы 1 июня передать его А.В. Пешехонову, а самому стать во главе Министерства Финансов.
Так политические комбинации кидали А.И. против его воли в разные отрасли управления государством, и он безропотно и добросовестно нес тяжелую работу, доставшуюся на его долю, и только близким своим друзьям жаловался на тяжелое положение, в которое его ставили.
В своем письме к жене он описывает свою работу по продовольствию и ее благоприятные результаты: 
«...Везде идет пока усиленный подвоз хлебов, особенно в Киевской, Полтавской, Таврической губерниях, станции завалены хлебом и фуражом. Мы уже доставляем в армию почти полностью всё, что ей нужно, и теперь я, с легким сердцем и тяжелыми воспоминаниями о пережитом, буду передавать А.В. Пешехонову продовольственное дело. Вчера я, остановившись в Москве, был на Всероссийском Продовольственном Съезде. Громан рассчитывал именно на этом съезде раскритиковать мою прошлую деятельность и предлагал правительству какие-то новые пути «для организации всего народного хозяйства и труда». Отвечая ему, А.В. Пешехонов сказал, что именно мне обязано государство проведением закона о монополии и т.д. Съезд устроил по этому поводу совершенно неожиданно для меня целую овацию» (Петроград, 22 мая 1917 г.).

Май месяц Андрей Иванович посвятил главным образом объезду юга России, чтобы побудить население к сознательному выполнению своего долга – доставке хлеба. Он едет в Москву, Воронеж, Новочеркасск, Ростов, проявляет поразительную кипучую деятельность, будит своими пламенными, полными горячей любви к родине, речами общественное самосознание, зовет к выполнению долга, жертве, труду и подвигу, которым он сам весь горел и зажигал других. Успех его общественных выступлений был необычайный и исключительный. Он мечтал так объехать все крупные центры России, как он это сделал по отношению к Воронежу, Ростову и Новочеркасску.
В своем письме к жене он необычайно правдиво, просто и картинно описывает поездку и свои выступления: 
«...Положительно с раннего утра и до поздней ночи я был занят на собраниях, митингах, лекциях и т.д. Уже в Воронеже на третий день я охрип и охрипшим голосом проводил все остальные беседы в Ростове и Новочеркасске. Уставал до чрезвычайности, но зато мне, кажется, кое-что удалось сделать...
В Воронеже в день приезда мне сразу пришлось попасть на митинг партии Народной Свободы и принять в нем деятельное участие. Постепенно народу в зал к Морозовой набралось масса, духота и жара были чрезвычайные; было много народных учителей, у которых в это время происходил съезд. Под конец моего сообщения прибежали и члены местного совета рабочих и солдатских депутатов и стали уговаривать меня идти к ним и рассказать про положение дела. До поздней ночи тянулся митинг, вопросы и ответы по поводу затронутых мною тем произвели в Воронеже огромное впечатление. На другой день уже отбою не было от посетителей и просителей, на квартире отца с раннего утра дежурили жаждущие ответов и ищущие всякой правды.
Воронежцы-«буржуи», т.е. попросту масса жителей, терроризованы местным демагогом, каким-то г. Кобытченко, который, попав на престол председателя совета солдатских и рабочих депутатов, стал пугалом воронежских взрослых детей. Действует он самоуверенно, задорно, в достаточной степени грубо, а часто, вероятно, и глупо, как говорят рассказы о его подвигах. На другой день я целые часы просидел в Земской Управе, разбираясь с продовольственными делами. По пути выдержал около Управы осаду калужских и рязанских крестьян, приехавших в Воронеж за мукой и пшеном и требовавших от меня разрешения на свободный вывоз. С очень тяжелым чувством пришлось им всем поотказать, ибо иначе для планового вывоза и беспрепятственного снабжения армии наступили бы непреодолимые затруднения от таких частных «способов» справляться с продовольственной разрухой. Вечером этого же дня меня пригласили в совет рабочих и солдатских депутатов. Некоторые меня отговаривали, другие уговаривали идти, в самом совете тоже шли споры. Я все же пошел. Совет занял губернаторский дом и сделал из него что-то вроде штаба в доме Кшесинской. Заседание было публичное, и в него хлынула такая масса народа, что заполнила целиком залы, лестницу, коридоры, даже окна и подоконники. Состав «совета» оказался сбитым, смятым массой людей и г. Кобытченко, злобный и растерявшийся, ничего не мог иного сделать, как объявить, вследствие «беспорядка», собрание закрывшимся. В это время пришел я и с трудом продвинулся в зал, объявив, что собрание граждан может продолжаться. Оно действительно продолжалось. Вынырнувший жалкий и смущенный Кобытченко стал председательствовать. Духота была, несмотря на открытые окна, невообразимая. Пока я говорил свою речь, я стал весь как мышь мокрый. После нее меня потащили на балкон говорить речь «народу». Действительно, перед домом собралась масса народа, запрудившего улицу, и, не имея никакой возможности попасть в дом, просила меня говорить. Я выбрался сначала на балкон, а затем на крышу подъезда, и с этой оригинальной кафедры говорил. После того попал на собрание служащих кредитных учреждений, говорил там и еле, около 1 часа ночи, попал домой.
13-го утром и вечером был продовольственный съезд; утром я читал доклад на съезде народных учителей. Днем ездил Государственный банк говорить с его служащими, в 3 ч. был на собрании рабочих в железнодорожных мастерских в том же помещении, где говорил в 1905 г. Масса рабочих приветствовала меня очень радушно. Потом я попал на съезд служащих юго-восточных дорог, собравшихся со всей линии, и снова говорил и т.д.
Последний день 14-го было устроено два митинга, утром в кинематографе «Ампир» и вечером в зале Морозовой. Опять были сотни народа, опять многие остались без входных билетов, и снова все прошло с большим подъемом. Начались пожертвования и подписка на заем.
Совершенно без голоса, уставший и мокрый, я поздно вечером простился с папой и тетками и уехал спать в вагон, который прицепили к ночному скорому поезду. До Ростова я отдыхал, хотя почти на каждой остановке приходили с просьбами, жалобами и пр. Вся линия уже знала о моем проезде, и мне нельзя было показаться у окна. Поезд опоздал и пришел в 1 час ночи, но на вокзале Скуба и все мои знакомые устроили мне торжественную встречу.
Все три дня здесь прошли так же, как и в Воронеже. Митинги, речи, собрания – без конца. Был и здесь продовольственный съезд, ради которого я отправился сюда. Ростовская публика также терроризована местным самодержцем Петренко. Он немного пообразованнее воронежского, но столь же ничтожен, так же как и тот вынырнул во время революции из «небытия» и в него же возвратится, как только наладится новая жизнь и новый порядок. Минутные герои, как Моисеев в Усмани, Кобытченко в Воронеже и Петренко в Ростове, не знают сами, что делать со своей местной славой и властью и часто делают просто никому ненужные глупости.
Последний митинг в Ростове прошел в громадном театре с очень большим успехом, хотя я говорил уже как шептун. На другой день, однако, голос слегка восстановился, и в Новочеркасске на крестьянском съезде я уже говорил свободнее. Этот день был самый крупный изо всей поездки. На съезде было до 1000 человек настоящих крестьян со всей Донской области. Мое сообщение о продовольствии и финансах произвело громадное впечатление. Председатель съезда прервал заседание и предложил устроить сбор всех граждан на площади около собора. Зазвонил соборный колокол, закрылись лавки и магазины, и все повалило на площадь, как на древнее вече собрались люди, пришли полки солдат и казаков, устроилась трибуна около памятника, море голов около памятника Ермака волновалось и глухо шумело. Говорить было трудно, но мне на подмогу нашлось много ораторов с зычными, сильными голосами. Начался сбор пожертвовании, и целые груды бумажных денег, много золотых монет и золотых вещей, крестов, орденов стали наполнял приготовленные корзины и мешки. Творилось что-то в роде эпического порыва в Нижнем-Новгороде триста слишком лег тому назад. Картина незабываемая и поразительная. После митинга на площади снова были еще три собрания, одно из которых – лекция в театре, а после нее заседание комитета кадет.
Снова поздно ночью, и опять почти без голоса попал я ночевать в свой вагон, истрепанный, но счастливый всем тем, что видел и слышал. Если бы можно было так объездить хотя бы крупнейшие центры России! Я уже мечтаю, как только нас выгонят из Временного Правительства, начать такую поездку, чтобы будить сознание народа. Революция оказалась смертельной опасностью для нашего богатырского организма; то, чего всегда я так боялся, ее анархически-разрушительной силы и слабой организованности, теперь дает себя знать, и надо все силы направить к прояснению сознания и воли, чтобы выздороветь от разложения. Воронеж, Ростов и Новочеркасск показали мне, что это не пустая надежда, а самая реальная возможность. Жаль только, что ни сил, ни времени не хватает.
Среди волнений, речей и митингов был и один час красивого, благодатного тихого отдыха. Из Ростова в Новочеркасск я проехал не по железной дороге в вагоне, а на автомобиле с С.Т. Скубой, Парамоновой, Воронковым и другими ростовскими знакомыми. День был дивный, дорога шла цветущей ковыльной степью, волнующеюся, как серебристое море. Сотни жаворонков пели свои весенние трели, и, кажется, никогда не было так тихо и хорошо на душе, как-то сразу, хотя на один час забывались и война, и грозная внутренняя разруха, и вся взбаламученная тревога и горечь наших дней. Такая тишина, такой простор» (Москва, 21 мая 1917 г.).

Один только месяц с 1 июня по 1 июля пробыл А.И. на посту министра финансов, но деятельность в области финансов и бюджета он не прекращал и за все время, когда был министром земледелия. Кроме подготовки материалов по разработке вопроса о торговых монополиях, он, как член Временного Правительства, горячо берется за пропаганду займа свободы.
– «Успех займа, – говорит он в своих выступлениях, – это задача всех и каждого. Из того, как пройдет этот заем, будет видно, понимает ли русский народ важность стоящих перед ним задач. Каждый рубль должен участвовать в этом общем деле. Тут нет большой и малой доли участия. Важно всенародное участие. Этот заем может быть испытанием гражданской зрелости русского народа!».
		
Вступив в управление министерством финансов, Андрей Иванович приступает к осуществлению продуманного им еще ранее широкого плана финансовых реформ и прежде всего организует финансовое совещание, куда приглашает, как людей науки, так и практики для окончательной выработки законопроектов. Совещание разделяется по специальностям на отделы: денежного обращения, валютной, бюджетный, кредита, по прямым налогам, по финансам местных самоуправлений и т.д. Всем руководит, всех объединяет и дает направление работам, конечно, сам А.И., полный кипучей энергии, несмотря на все то ужасное положение русских финансов, которые ему приходится принимать в разгар войны и бушующих страстей революции.
Положение финансов он обрисовал в своем выступлении на съезде партии Народной Свободы. Война нанесла народному хозяйству огромный удар. Революция этот удар еще более усилила и углубила, наступило разрушение народно-хозяйственной жизни под влиянием социальных взаимоотношений. He осталось здоровой хозяйственной жизни, не создалось и здоровой сильной власти и политики. И финансы – «это производное из экономической жизни страны и ее политического строя», как говорил А.И., были окончательно разрушены. «Неладно скроенный, но прочно сшитый», как хвалился В.Н. Коковцов, бюджет довоенного времени не выдержал войны, революции и хозяйственной разрухи. С небольшим бюджетом в 3,5 миллиарда рублей в год и с государственным долгом в 8 миллиардов вступила Россия в небывалую войну, потребовавшую колоссальных расходов, достигавших в 1917 году 50 миллионов в день и стоившая нам до конца 1917 г. свыше 50 миллиардов рублей.
Отмена винной монополии лишила государство дохода свыше 800 миллионов рублей в год. Покрыть его было нечем, дефицит в стране оказался с очевидной ясностью. – «Если не было дефицита в бюджете, составляемом В.Н. Коковцовым, был дефицит в стране», – говорил всегда А.И., и в этом заключалась суть его спора с Коковцовым в течение 10 лет.
Прямого обложения тогда почти не было, оно занимало последнее место в системе налогов государства, и вся налоговая система оказалась неприспособленной к войне. Огульное, бессистемное, случайное повышение всех налогов, применяемое бывшим министром Барком, не помогло делу. Государство не могло покрывать существующими налогами даже своих нормальных расходов. Заграничный вывоз, достигавший 1,5 миллиардов при ввозе в 1 миллиард, покрывал в мирное время платежи процентов по нашим займам. Теперь он совершенно прекратился, а к тому же громадная масса наших потребностей при слабо развитой отечественной промышленности должна была покрываться покупкой за границей.
Из трех способов покрытия военных расходов – налоги, собираемые с населения, займы, т.е. «капитализированные налоги будущего времени», выпуск бумажных денег, «смешанная форма самого скверного налога и самого скверного займа (характеристика А.И.), мы вынуждены были прибегнуть к последнему, самому тяжелому и нерациональному, ибо налогов нам не платили и денег взаймы в достаточном количестве не давали... Оставался один безнадежный исход – выпуск бумажных денег, который вел к падению стоимости их, к небывалой дороговизне.

«Революция нанесла финансам государства огромный удар с двух сторон, – говорил А.И. на съезде партии Народной Свободы 25 июля 1917 года. – Она с одной стороны обострила чувство права индивидуальной личности, поставивши в фокусе его «я», его право на заработок, на свободу и пр., совершенно еще пока слабо затронула и мало воспитала гражданское чувство обязанности. Все потребовали себе увеличения оплаты, потребовали с чудовищной быстротой и поразительной настойчивостью, при чем никто не вспомнил об обязанностях перед государством. Платежи налогов стали приостанавливаться, по местному самоуправление местные налоги почти не поступали. Все требовали себе прибавок чуть не каждую неделю, почти каждый час прибавки росли с поразительной быстротой, а поступление в государство замедлилось, падало и еле-еле повышалось. Получилась картина ни с чем не сообразная. Демократические массы, получившие некоторую возможность влиять на власть и сами претендуя быть властью, в первую очередь нанесли огромный удар финансам государства... Повышение заработной платы мастеровым, служащим и рабочим фабрик поглощает целые миллиарды. Откуда государство могло бы покрыть этот чудовищный, невероятный рост расходов, происшедший на протяжении нескольких месяцев? Исключительно бумажным станком. Тот самый яд, который с такою суровостью осуждался представителями демократии в Государственной Думе, тот самый яд, которому они отказывали не только в доверии, но даже в возможности, этот самый яд полными пригоршнями и чашами стали они пить в тот момент, когда они сами являлись хозяевами своей судьбы. Эта горькая ирония революционной демократии продолжается до сих нор, и печатание бумажных денег, достигшее в настоящее время 100 миллионов в день, все же недостаточно. Количество рабочих в экспедиции, бывшее раньше 700 человек, достигло теперь до 8000 человек. Нет свободных машин, нет больше знающих людей, и тем не менее эта колоссальная фабрика не успевает утолить жажду огромной массы людей в новых, новых и новых добавках. Новые требования увеличения платы растут, претензии обостряются, настроение повышается, в среде иногда совершенно безумных людей слышатся крики: «Какое нам дело до вас, все равно давайте!». Вот этот лозунг – «давайте!» – разрушает хозяйственную жизнь без всякого сообразования с возможностями государства».

При таком положении государства для А.И. была ясна неизбежность беспощадного налогового обложения в виде усиленных ставок подоходного налога, единовременного налога, налога на прибыль. Эти налоги, встретившие такой резкий отпор среди промышленников, были им проведены действительно беспощадно, и, как он мне сам сознавался, «ставки их едва ли не превзошли предел благоразумия», но этим он хотел доказать, что предпринятыми им мерами с богатых классов, уже взято всё, что можно, и наступает очередь за «демократией» поступиться своими требованиями к разоренному государству и признать необходимость усиления косвенных налогов.
Для А.И. ближайший финансовый план, только часть которого он успел осуществить, рисовался в общих чертах в следующем виде. Налоговое обложение, как прямое, так и косвенное, реформа наследственных пошлин, поимущественный налог взамен единовременного сбора, обложение прироста имущества. Повышение акциза или введение монополии на сахар, на чай, на керосин, на спички и пр., увеличение гербовых пошлин. Приведение почты, телеграфа и железных дорог в состояние равновесия по отношению к доходам и расходам. Усиленная эксплуатация лесов и оброчных статей с установлением вывозных пошлин на лес и лен. Займы внутренние и внешние. Энергичная постановка аппарата взыскания налогов. Суровые меры к сокращению расходов: пересмотр всех военно-строительных и прочих работ, пересмотр всех военных заказов, особенно заграничных, возможное сокращение состава армии. В связи с финансовыми условиями государства он считал необходимым обсудить и подготовить до окончания войны общий экономический план. Его главные предпосылки были: громадный рост задолженности государства, при долге почти в 60 миллиардов рублей, заграничного долга придется около 16 миллиардов, долга с необходимой уплатой процентов за границу свыше 1 миллиарда. Пассивность торгового баланса, создавшаяся за время войны, не сразу изменится в лучшую сторону. Первое время привозить из-за границы нам придется на большую сумму, чем вывозить. Необходимость демобилизации почти 3/4 всей военной промышленности. Глубокое потрясение всей денежной системы государства. Опасность отечественному хозяйству от дешевых продуктов иностранной промышленности. Предстоящая аграрная реформа. Таковы были его предпосылки. Основой самого плана являлась организация отечественного промышленного производства и всяческая его поддержка, развитие сельскохозяйственного производства и реформа денежного обращения. Последняя, как ближайшая задача, особенно интересовала и беспокоила А.И. Он предполагал широко поставить реформу Государственного банка в смысле отделения эмиссионного банка от банка промышленного и торгового кредита. Усиленный выпуск бумажных денег, про который А.И. говорил, что «это налог, который сам себя поглощает, это змея, которая ест себя с хвоста, пожирает сама себя», заставлял его уже тогда призадумываться о так называемой «девальвации», т.е. нового расчета неполным рублем.
Таковы были планы этого могучего государственного человека, всегда поглощенного и увлеченного своей работой. Из этого грандиозного плана, описанного мною в самых общих чертах, конечно, за месяц своей деятельности он не мог выполнить много. Но и за месяц выполнил то, на что другому понадобились бы долгие годы. Он взял на себя тяжелый и неблагодарный труд по увеличению прямого обложения, и с этой самой неприятной для многих меры приступил к осуществлению части своего плана. «Министр-капиталист» не пощадил капиталистов и остался верным интересам истинной демократии. Уже не будучи министром финансов, на том же съезде партии Народной Свободы 25 июля 1917 г. он между прочим говорил:
«...Какое же заключение, какое лекарство, какое лечение при таком положении? В первую очередь, господа, оздоровление налоговой системы. Это первое обязательное условие. Я понимаю, что те суровые налоговый меры в области прямого обложения, которые я имел честь провести, они вызовут очень горькие сетования, большие нападки, раздражение, часто непонимание, но они необходимы, они неизбежны, ибо война, господа, это нe шутка. Ибо, если война требует жертв, жертв жизнью лучших сынов родины, было бы горьким безумием говорить, что нельзя пожертвовать достоянием. Война не может идти без того, чтобы не затронуть народное достояние, и в первую очередь она должна затронуть достояние тех, кто его имеет, которые, может быть, на войне составили достояние. В первую очередь они должны понять, что жертва государству – их первейший долг.
Господа, я считаю, что демократия во время этой войны сделала колоссальнейшие политические, социально-экономические ошибки, что эти ошибки ее самое губят, что они рвут ее собственные задачи, роют для нее самой яму, но для того, чтобы вы имели право моральное, для того, чтобы вы имели право действительно сказать демократии: остановитесь в ваших требованиях, сознайтесь, что они безумны и не реальны, перестаньте требовать от государства, истощенного и больного, новой оплаты вашего труда. Но для того, чтобы вы имели право это сказать, вы должны сначала исчерпать жертвы классов состоятельных, вы должны сказать: мы там взяли всё, мы там взяли возможное и невозможное, мы там затронули не только доход, но и основное их достояние. Теперь ваша очередь, теперь вы должны ответствовать, теперь вы должны остановить ваши требования дальнейшей оплаты труда, потому что в области прямого обложения сделано всё!
...Но вы скажете, что это тяжело. Да, это тяжело, совершенно верно. Критика здесь безмолвна, нельзя возразить, это очень тяжело. Но, господа, знаете ли вы, какие времена мы переживаем, когда до нового года надо 14 миллиардов рублей, и у вас нет ничего, и вы будете стесняться с тем, что это тяжело? Вы скажете богатому человеку: «Тебе государство дало всё, ты пользовался очень долго этим богатством и сплошь и рядом забывал, что нужно платить государству, и ты не платил ничего по нынешней налоговой системе. Ты на этой войне, может быть, даже выиграл. Отдай, быть может, не доход, которого у тебя сейчас нет, отдай часть капитала, задолжай, но отдай государству, потому что этого требуют интересы родины. Ты должен это сделать, если ты любишь родину, если ты послал сына на войну, если ты говоришь – война до конца, ты должен отдать всё, что можешь, ты должен сесть на минимум своих расходов, ты не можешь слова сказать против такого обложения, ибо этого требуют нужды государства».
Господа, платеж этих налогов придется вести с кредитом во многих случаях. Мы это прекрасно сознавали, но, во-первых, эти единовременные налоги только на один год; на будущий год будет введен поимущественный налог, который будет безусловно легче. Затем будет увеличенное обложение наследств и обложение прироста имуществ, и дальше область прямого обложения будет исчерпана или почти исчерпана. Но тогда, господа, с той же определенностью и неумолимостью, с которой мы говорили об имущих классах, мы должны сказать и о массе населения. Доходы от прямых налогов недостаточны. Государству этого не хватит даже на проценты по займам, и поэтому неизбежно, к сожалению, неизбежно косвенное обложение.
Я считаю, что дли министерство финансов нужно иметь гражданское мужество вопреки всех демократических программ, вопреки нашей собственной программе развивать косвенное обложение. В финансовый план должен быть включен вопрос о развитии косвенного обложения. Господа, время тяжелое, не могу я еще долго говорить о том, как необходимо оздоровить и государственное хозяйство, как необходимо оздоровить безумное мотовство государственных средств, как каждый день, каждый час я кричал в Правительстве: «Остановитесь в этих расходах, это невозможно!». Но почти всегда оставался в меньшинстве.
И затем, господа, если мы не будем проповедовать и сами не следовать самой суровой бережливости в нашей личной, частной, общественной жизни, если мы будем производить, например, безумные расходы, которые поставили Петроград накануне банкротства... то к чему же мы придем? Если мы не будем этого делать, только тогда можем говорить о прочности заданий государственных и общественных финансов. Итак, суровая бережливость и в личной и в частной жизни, если вы сбережете рубль, сотню рублей, отдайте государству в заем. Если вы не возьмете продукта», который вам не нужен, если вы не купите лишнего предмета, вы оказываете благо родине. Начните с частной жизни, проводите это в общественной и государственной. Это поможет и облегчит государству устроение его финансового плана после войны. Он, господа, прост и ясен. Без подъема производительных сил мы ничего сделать не можем, без огромного развития промышленности, которая бы нас избавила от иностранных рынков, мы разоримся, ибо нам нечем будет платить процентов. Без содействия этой промышленности мы ничего сделать не можем. Приток иностранных капиталов, организация дешевой энергии, регулирование государством движущихся сил и топлива – вот программа для того, чтобы создать подъем производительных сил. Но для этого нужна строго продуманная система мер. Для этого не нужно бессмысленных мечтаний, фантазий социалистов, которые думают что они завтра устроят социализацию фабрик, что они передадут в руки трудящегося класса орудия производства, что они могут, как угодно и когда угодно, повышать заработную плату, что они могут выгнать интеллигенцию и инженеров с фабрик. Для этого нужен сознательный, продуманный органический план».

Не одна работа в министерстве лежала на плечах Андрея Ивановича. С уходом П.Н. Милюкова из Правительства тяжкое бремя лидера партии Народной Свободы в коалиционном Правительстве пришлось нести А.И. Там он вел неустанную борьбу с социалистами и находящимися у них на поводу, как он говорил, «анархо-октябристами». Он боролся и за организацию авторитетной сильной власти отстаивал каждую копейку казенных денег от неукротимых домогательств слева, оставался в меньшинстве, но никогда не молчал и раскрывал всю пагубную политику социалистов, ведущую к разрушению государства. Его борьба с Черновым и его законопроектами была особенно интенсивна и удачна. Здесь его поддерживал и кн. Львов. Bсе законопроекты Чернова он подвергал жестокой, уничтожающей критике и пока он был в Правительстве, Чернову не удавалось проводить свои безграмотные законопроекты. Впоследствии эту роль разоблачителя Чернова и критики его «законов» взял на себя и блестяще выполнил Ф.Ф. Koкошкин в качестве государственного контролера.
В ниже приводимых письмах А.И. дана достаточно красочная характеристика направления работы Временного Правительства и той петиции трезвого и твердого демократа-государственника, которую он там занимал. В конце концов А.И. как он предвидел еще много раньше, все же пришлось уйти из состава Правительства вместе со своими товарищами по партии, когда никем, кроме них, несдерживаемый напор социалистических утопий покушался окончательно разрушить самую идею единого государства. Чтобы закончить наиболее полно описание этого периода его работы во Временном Правительстве в качестве министра финансов, привожу выборки из его писем к жене.

«До сих пор единственное было письмо от вас за три недели. Хочу думать, что виновата наша безобразная почта, но от этого не легче. Так скучно без вас даже при сверх-занятом времени. Но что же делать. Почта при нынешних условиях, это новая египетская кара, в виде дара пришедшая вместе с русской свободой. После юношеского горячего восторга и благородной самоотверженности революции первых дней переворота пришла русская изнанка, социальная разруха и неудержимые аппетиты людей. Вожаки демократии сначала сами толкали ее на классовую борьбу с «капиталистами», а теперь не знают, как и удержать от совершенно невероятных требований. Положение наше в Правительстве, в смысле внутренней жизни, неплохое. Острых отношений нет; товарищи у нас (кроме Чернова) надежные и искренние. Помогают они нам всеми силами, но взбаламученную стихию анархии не так-то легко усмирить и ввести в русло мирной работы. Никто не хочет повиноваться, все желают захватить побольше прав и все плохо помнят об обязанностях.
В Финансовом Ведомстве дело пока налаживается не очень хорошо. Надо многих заменить наверху, но заменить некем, людей этой специальности очень мало, а с общественным навыком и еще меньше. Пытаюсь помочь себе подысканием новых лиц, по это дело не легкое. Сашу Хрущова я уже перетащил и с его помощью найду еще добрых общественных сотрудников. Вся беда в том, что развал Финансового Ведомства при Барке был очень велик и теперь это рассыпанная храмина по главнейшим отделам, где много честных и прилежных чиновников, но нет духа животворяща. Никогда до сих пор я не думал, чтобы мне пришлось быть в таком отвратительном положении. Так было бы отрадно заниматься русскими финансами в мирное время и провести все реформы, о которых прежде мечтал. Теперь накануне краха, при безумном росте расходов и недостаточном увеличении доходов, занятие финансами – тяжкое бремя и горькая участь. Дезертиром тыла я не был и не буду. Пока смогу – буду работать, а что выйдет – одному Богу известно. Если суждено быть свидетелем краха русских финансов и руководителем в это трудное время управления ими, то пусть будет так, но я не потерял еще надежду на благополучный выход и всеми силами души буду к нему стремиться» (2-го июня 1917 г.).
«...Мое теперешнее финансовое «наследствие» остается ужасным. Нет пока ни малейшей надежды выйти из него приличным путем. Я сижу с утра до вечера в министерстве, пытаюсь выдумывать всякие способы сжать расходы и свирепо обложить всякие доходы, но что из этого выйдет, не знаю. Заем идет лучше, чем прежде, но все же очень тихо. Во многих местах не платят налогов, да, по правде сказать, и некому платить. Прежде за этим следила полиция. Теперь никто о них не заботится» (5 июня 1917 г.).
«...Жара и у нас удивительная. С начала мая до сих пор ни одного дождя, душно, пыльно, тягостно. Общее политическое положение похоже с этим состоянием погоды. Нет ни живительного, благодатного дождя, ни грозы с бурей и громом. Как это ни странно, но вхождение к нам социалистов не повлекло за собой разрежения насыщенной атмосферы и спокойствия в работе. Правда, опора для Временного Правительства теперь шире, базисы прочнее, уверенности больше, но и только... Однако, по-прежнему душно и тягостно в политической атмосфере, по-прежнему хочется вздохнуть свежим воздухом и радостно работать над устроением будущего. Я весь день провожу в министерстве, хочу спешно разработать финансовый план» (11-го июня 1917 г.).
«Твое письмо принесло редкую теперь у нас здесь радость – картину тихой семейной жизни. В политическом котле Петрограда по-прежнему бурлит пеной и переплескивает через край. Если бы Грачевка была здесь под боком, с каким наслаждением я поехал бы к вам еще вчера вечером, как, бывало, ездил из Воронежа.
На сегодня снова назначена непонятная и не нужная демонстрация силы «пролетариата». Деловая жизнь города вымерла, и десятки тысяч людей будут ходить по улицам без ясного сознания, зачем и во имя чего они это делают...
Большевики п анархисты вздумали было примазать и к этой манифестации свои задачи и стали готовиться к «мирной» демонстрации с оружием в руках. Некоторые полки, особенно развращенные их пропагандой и бездельем, тоже захотели показать силу. Дело грозило осложниться до побоища, и мы стали в Совете Министров протестовать. Церетелли и другие все силы употребляли, чтобы оружия не было и, кажется, им это пока удается. Сейчас манифестация только в начале и как она пройдет – не знаю. Я пользуюсь невольным, но все же приятным досугом, пишу вам письма и разбираю свои залежи на столе.
После разборки дел, бумаг и писем пойду гулять, зайду к сестре позавтракать, к Саше Хрущову пообедать и у него на балконе казенной квартиры, любуясь на Неву, буду мечтать о всех вас, о Грачевке, о том, как было бы хорошо вместе копаться в огороде или поливать цветник. Кстати, есть ли у тебя какие-нибудь цветы в этом году? Прошлое воскресенье был у Кропоткина. Прелестный старик» (18 июня 1917 г.).
«Сейчас подали мне твое письмо от 18-го июня. Целая вечность проходит, прежде чем дойдет письмо. И ваш покой нарушен всероссийской бестолковщиной – большевиками, кронштадтцами и т.д. Теперь оставаться без ваших писем мне особенно тяжело, а так как оказался без них промежуток более недели, то и вовсе было грустно. Приезжая к себе домой ночью, я всякий раз при бледном свете белой ночи тщетно смотрю на свой стол в надежде найти письмо от вас. Очевидно, несколько писем не дошло.
Очень рад, что настроение большинства ты определяешь как противобольшевистское, но когда-то это настроение скажется прочно, я не знаю. В данный момент, например, выборы в московскую думу, давшие большинство с.-р., не утешительны. С.-р. агитировали не хуже большевиков, обещая темной массе какую-то «волю». Воли столько у всех, что не знают, как с нею и справиться, а что касается «земли», то, конечно, не московская дума ее даст. Но, как мне передавали, на другой день после подсчета в управу приходили люди и требовали «квитки на получение земли». Бедная темная масса, которая не понимает ничего, кроме примитивных и фантастических лозунгов, не знает даже азбуки политической и общественной жизни, легко ловится на эти удочки недобросовестных или наивных агитаторов. Опасность в такой темноте для революции столь же велика, как и для бывшего самодержавия. Неустойчивость – вот самая краткая характеристика того «порядка», в котором мы живем. Эти несколько дней принесли всем нам огромную радость. Неустойчивость фронта позволила склонить чашу весов на сторону наступления, а наступление само уже оздоравливает атмосферу. Сразу все переменилось, а новая удача генерала Корнилова дает еще больше веры в возможность для революции сделать то, чего не могла добиться монархия. Ты знаешь, что я никогда не был пессимистом, но последние два месяца наложили такие густые тени, что порой просто руки опускались. Теперь я уверен, что процесс оздоровления начался и идет хотя медленно, но неуклонно. Иное настроение и в Петрограде; большевики после идиотской демонстрации 18 июня как-то побледнели и полиняли. Наступление на фронте, арест анархистов и пр. – все это спутывает их ряды. Наблюдается некоторое оздоровление и в войсках даже бездельного и развращенная петроградского гарнизона. Если дело пойдет так дальше, то я совсем повеселею. – Я здоров и даже не очень устаю. Каждый день от духоты обливаюсь в ванне прохладной водой и чувствую себя недурно, только уж очень сиротливо.
Дома я редко бываю, один-два раза в неделю; остальные дни обедаю у Саши Хрущова, в субботу у Кетчеров, а в воскресенье у сестры... Дома я только сплю с 1–2 ч. ночи и до 8 утра; в те немногие дни, когда обедаю у себя, не всегда могу рассчитывать на обед. Все остальное моей домашней жизни мало интересно. В Правительстве одна забота сменяет другую. Взбесившиеся националисты в Финляндии и Украйне вышли за все возможные пределы и каждый из нас мучительно ждет Учредительного Собрания. Когда-то оно будет» (30 июня 1917 г.).
Пока заканчивал тебе письмо, назрел политический кризис. Наш Ц.К. не может согласиться с попыткой контрабандным путем разрешить автономию Украйны и независимость Фииляндии, а потому мы, к.-д., вероятно, все уйдем. Если это случится, то через несколько дней, быть, может, даже раньше получения этого письма, я попаду к вам в Грачевку. Лично я буду только счастлив освобождением от каторги, именуемой управлением министерством в данных условиях. Но что будет дальше, на какие еще меры пойдет наша ветром колеблемая власть, одному Богу известно. По-видимому, на этот раз кризис уладится благополучно, и мы все отойдем от власти. Одного только желаю, чтобы кризис не задел нашего военного положения и настроения в войсках. Но думаю, что теперь это не то, что в мае. Новая конструкция кабинета пройдет спокойнее и легче. Завтра или после завтра этот вопрос окончательно разрешится. Целую крепко в надежде на скорое свидание». (1 июля).
«Твой деревенский гостинец пришелся как раз вовремя. Он неожиданно оторвал меня от суровой и горькой действительности и перенес к вам. Хотя и твое письмо полно контрастов мирной земледельческо-огородной жизни и анархических раскатов угрозы и социальной розни, но все же в нем больше мира или затишья, чем здесь. Мы свободны от бремя власти. Всего два дня тому назад я уже писал тебе о последнем кризисе, и он наступил через несколько часов после моего письма. Быть может, ты получишь и то, и это письмо одновременно. Украинский вопрос был лишь последней каплей, переполнившей чашу нашего терпения. Длить дольше ложное положение было бы и нечестно и не благоразумно. Революция продолжается и хотя ее политические этапы почти закончены, социальные только начинаются. Их напор нас отбрасывает в сторону. Не мы вожаки народа и нечего нам стоять помехой и безрезультатной, и бессильной. Пусть течение социальных низов гибельно для общего дела свободной России. Пусть величайшая опасность делу революции грозит именно из этих кругов, мы бессильны образумить солдат и рабочих, охваченных безумием Ленинской пропаганды. Когда-нибудь нас снова будут слушать все, теперь мы понятны только интеллигенции и просвещенным представителям имущих классов.
Еще сам не знаю, сколько я здесь пробуду. Думаю, что не более 4 дней, а там уеду к вам отдыхать. Не знаю и того, будет ли отдых в Грачевской республике, но как ни трудно отрываться теперь от наших партийных дел, все же возможность вас повидать и пробыть с вами несколько дней так заманчива, что не могу утерпеть. Надо только написать брошюру и тогда прямо в Усмань. Твои сушки и лепешки меня тронули и умилили. Сделав 6-7 верст пешком (трамваи не ходят, автомобиль, увы, уже не в моем распоряжении), и пришел домой завтракать, читал твое письмо с огромной радостью и с детским наслаждением грыз великолепные лепешки. Спасибо. Целую крепко. До скорого свидания» (4 июля 1917 г.).

Так закончился его короткий четырехмесячный период государственной работы. Сколько мучений, нравственных пыток, душевной боли за родину, которую он горячо любил, пришлось ему перенести за это время. Я уже не говорю о той истерзанности нервов, физической и моральной усталости, которая заметна была на нем последнее время. Зрелым, бодрым, полным сил и энергии вошел он в ряды Временного Правительства и уходил оттуда с глубокой грустью, постаревший на десятки лет.

IX

Глубокою скорбью болело его сердце за судьбу родины. Истомленный и морально, и физически, утерявший многое из своего прежнего оптимизма, он ищет отдыха в родной семье и решает на две недели уехать к себе в Усманский уезд в любимую им «Грачевку» – «полежать на солнце и поспать, посмотреть на всю вашу компанию», пишет он своему сыну Юрию – «и отдохнуть от тревоги и тяжести власти. Мы ушли, поняв, что дальше мы бесполезны и теряем влияние. Много работы и помимо министерства. Я, вероятно, опять возвращусь в Петроград или поеду на фронт; еще и сам хорошенько не знаю, что буду делать, но теперь дела так много, что его искать не придется».
Он едет к жене и детям, которых так страстно любил и без которых тосковал в одинокой квартире в Петрограде. Министром он оставался верен себе: имя возможность занять прекрасную казенную квартиру, продолжал жить у себя на Петроградской стороне на Монетной улице на пятом этаже своей более чем скромной квартиры. Он не изменил своих привычек и работал у себя в пыльном кабинете, заваленном книгами, брошюрами и материалами, так же легко и свободно, как если бы это был хорошо обставленный кабинет министра.
С детьми и женою отдыхал он у себя дома на квартире, и их отсутствие было ему тягостно. За это время он вел оживленную переписку с женою, делясь с нею всеми своими впечатлениями от переживаемого, писал и детям трогательно-нежные письма. Нежная любовь к детям была одной из трогательных черт нравственного облика этого редкого семьянина, сохранившего во всю жизнь глубокую привязанность к жене, с которой его соединяла и духовная близость, и дети. Его семья – жена и дети, были действительно для него радостью и счастьем. В свои немногие свободные часы он всегда возился с ними и в их обществе находил отдых и утешение.
Так же любовно относился он не только к своим детям, но и к чужим. И в дневнике из Петропавловской крепости, и в заграничном дневнике он с нежностью всегда описывает свои встречи с детьми.
А вот письмо, к нему от крестьянских детей, полученное им в 1915 г. в самый разгар почти поголовного тогда призыва в войска. В статье «Новые всходы», помещенной в «Русских Ведомостях» от 10 сентября 1915 г., он приводит это письмо:

«Среди множества самых разнообразных писем, получаемых мною за последнее время иногда десятками в день, мое внимание было привлечено или, вернее, приковано к одному. Невзрачный серый конверт, адрес написан детским нетвердым почерком по проведенным карандашом линиям. Внутри исписанный листок, вырванный из ученической тетради. Не все ладно с правописанием. Письмо-просьба неведомо для меня от кого и, к моему горю, неведомо откуда. Почтовый штемпель ничего не говорит. Все письмо полно самого захватывающего трепета жизни, все проникнуто ясной, хотя и детской мыслью, все до мелочей так ярко отражает на себе свое происхождение. Это письмо крестьянских детей-школьников. Я привожу его буквально.
«Милый наш барин Андрей Иванович! Мужики наши завсегда говорили, что вы все можете зделать и что вы дюже стоите за простой народ, так вот похлопочите за нас, чтобы значить, нам учится, а потому увольте нашего учителя из солдат.
А с молоденькой ученицей мы не будем учиться; она сама не знает, какая рожь и какая пшеница, да и плохо нам без учителя нашего; он ни солдат, так зачем же его взяли, а вот у господских детей так не взяли. Барин попросите эту самую думу чтобы вернулся наш учитель; как похлопотать так ослобонили бы, вот барчуки говорили, и за их учителей какой то начальник хлопотал; дюже мы скучаем за своим учителем. Взяли у нас всех отцов и дядей и братов, так им нужно воевать; немца бить на то они солдаты а учитель наш не был солдатом, дюже он хороший, таких нет; так пришлите нам его назад. Все дюже просим вас и я, и Петруха, Васька еще Васька косой. Дюже мы боимся, что убьет нашего учителя, говорят много их побили».
Таково это удивительно трогательное, захватывающее письмо. В нем с простотой силы и искренности сказалось все. И глубокое гражданское чувство безвестных мне крестьянских детей, и трогательная привязанность их к своему учителю, и первые горькие думы о социальной несправедливости. Разумно отделен ясно понимаемый долг населения от необходимости воспитания будущих граждан отечества. Наивность детей, даже не поставивших своего адреса, даже не назвавших своего учителя, наивность как у Чеховского Ваньки, отправившего письмо «дедушке в деревню», а рядом с нею зрелое понимание долга своих отцов и братьев, мужество безропотной жертвы близких. Грустно не знать, куда и кому ответить на это поразительное по простоте и содержанию письмо. Но тем утешительнее думать об этих новых всходах нашей общественной жизни. Бесчисленные жертвы унесет мировая война. Множество сильных, одаренных, дорогих нам жизней оторвет она от нас... но всходы новой жизни война не заглушит. Мы можем идти своей дорогой, мы можем бодро смотреть на грядущее. Новые граждане великой России, новые строители жизни идут на смену современного поколения, идут из самых глубин народной жизни».

Тут, кстати, я должен упомянуть о громадной переписке, которую приходилось вести А.И., отвечая на тысячи писем, просьб, ходатайств, которыми его буквально заваливали со всех концов России. И больше всего это были письма от обиженных и угнетенных, которые, не найдя правды, обращались с жалобой к популярному народному избраннику, прославившемуся своей отзывчивостью к народной нужде. Среди писем были и деловые проекты, финансовые планы, сообщения ему о неустройствах и злоупотреблениях в различных ведомствах. Близко к сердцу это людское горе принимал А.И., всегда хлопотал за кого-нибудь, оказывал поддержку сам из своих скудных материальных средств, и никогда не оставлял без ответа ни одно письмо, ни одну просьбу.	
Отдохнув в семье только две педели, он возвращается один в Петроград, оставив жену и детей по-прежнему на своем хуторе в Грачевке, где еще в молодые годы он собственными руками развел сад. 25-го июля он уже принимаете живейшее участие на съезде партии Народной Свободы, выступает с финансовым докладом и весь уходит в широкую партийную работу в качестве генерального секретаря партии.
Свои предположения о дальнейшей работе он излагает в следующих двух письмах к жене, в которых описывает также и общее политическое положение с созданием нового коалиционного правительства.

«Съезд меня так поглотил, что не смог написать тебе мало-мальски подробное письмо и только успел бросить открытку. Вчера я удрал из Петрограда в Сестрорецк к Марин Алексеевне. Была дивная погода, потянуло вон из города. Здесь я читал, писал и размышлял в тенистом садике, где с такой любовью всхолены, точно дети, цветы, не ординарные, не избито-намозолившие глаза. Днем купался на взморье, жалея, что я один, а не со всей оравой детворы. Тепло, хорошо, солнце и песок... По размышлении и выслушании совета друзей я принужден пока взяться за партийную работу, вероятно, до выборов в Учредительное Собрание. 
После долгого политического кризиса создалась, наконец, комбинация с кадетами. В нее мы считали себя обязанными войти без всяких личных условий, но с программой твердой власти. Пока дело клеится. Мне жаль только Кокошкина, которого сунули в государственный контроль, зря. Вообще ему в эту комбинацию лучше было бы не идти. Настанет время, когда он и другие займут соответствующие места. Теперь, однако, не до местничества. У Керенского, по иронии судьбы, теперь самые деятельные друзья – кадеты, а он ли не бранил их и не издевался над ними всю свою политическую жизнь. Он пока единственный претендент на звание «спасителя отечества» и это дает ему силу бороться с советами рабочих и солдатских депутатов. Его властолюбие здесь очень кстати. Оно наиболее тягостно, когда он отбрасывает от себя всех, кто пытается ему в чем-нибудь возражать. Ты, вероятно, заметила, что из прежних кандидатур кадет (Кишкин, Астров, Новгородцев, Набоков) никто в конце концов не попал. «Зачем они ставили мне условия?..» – гневно говорил он своим друзьям. П.Н. Милюков предоставил и ему выбирать из кадет кого угодно, и только Кокошкина усиленно «рекомендовал». Насколько устойчива эта комбинации, я не знаю. Не думаю, чтобы она была прочна. Если борьба с советами будет реальной, то она еще долго будет сотрясать политическое равновесие министерства, если же советы уступят власть без боя, то возгорится борьба с Черновым, или все более и более правеющая психология обывателя потребует иного состава министерства. Пока буду жить в Петрограде, но от времени до времени буду ездить в провинцию. На [9-м] съезде обсуждались кандидатуры в Учредительное Собрание. Меня провинциалы выставили в 17 губерниях. Это было наибольшее число полученных кем-либо мест. По закону я могу избираться только в 5 местах. Я пока избрал Воронеж, Саратов, Харьков, Киев, Петроград или Псков. Придется поехать на места для агитации. Но, кажется, Учредительное Собрание очень не укладывается в предположенный срок. Вероятно, будет отложено, и тогда мои поездки с конца августа и сентября перейдут на октябрь, ноябрь. Сейчас буду усиленно заниматься публицистикой и руководством партийными организациями, которые разрослись чрезвычайно. Агитационная, издательская, финансовая, военная комиссия, целая типография, масса учреждений, и все это в довольно неприглядном беспорядке. Пока все время решил отдать им» (30 июля 1917 г.).
«Так и не успел написать тебе письмо из Петрограда. С утра до ночи я пишу статьи, читаю лекции, веду разговоры с партийными людьми по организации дел в провинции, выясняю положение финансового вопроса и т.д. Никаких официальных обязанностей и множество всяких неотложных дел. Еле успел попасть на поезд в Москву. Наш Центральный Комитет решил участвовать не только в большом совещании 12-го августа, но и в предварительном, которое здесь устроили торгово-промышленники и более умеренные политические группы. Вчера прошло первое заседание. Конечно, есть на этом съезде элементы и далекие от нас, быть может, даже и мечтающие о контрреволюции. Но громадное большинство – это люди, взволнованные нарастающей бедой Государственной разрухи. Продовольственный вопрос, финансовый и военный обострились до чрезвычайности, а внутренняя политика похожа на бессилие паралитика. Все же Керенский не волевой тип, а лишь упрямый истерик, и его поездка в Каноссу – совет рабочих и солдатских депутатов вызывает и не только в нашей среде чувство возмущения. Теперь нельзя больше сидеть на двух стульях и надо делать выбор. Социалисты совета, наконец-то, только 31 июля вспомнили о том, что есть оборона родины. До совещания, которое они по этому поводу устроили, большевики распахнулись во всю и сделали прямо преступное заявление. Но и это не помогает. Вместо того, чтобы совершенно с ними разорвать, объявить их врагами родины, требующими суровых мер обезвреживания их деятельности, совет все еще пишет резолюции, а глава правительства все еще ходит на поклон к совету. Двусмысленность и бессмысленность такого положения очевидна, казалось бы, каждому, но у нас никак не может усвоиться правильное понимание причины причин. Не знаю, что выйдет из большого Государственного Совещания. Боюсь, что ничего, кроме большой чепухи. Судя по наблюдениям в Москве, правительство не пользуется ни авторитетом, ни надежной поддержкой так называемой буржуазии, а левые элементы советов уже прямо враждебны ему. Вообще ближайшее будущее очень темно и тревожно. Но, что бы ни было, я все же думаю работать в Петрограде и словом и пером. Только уж очень одиноко у меня дома. Не знаю, как ты решишь приезжать. Не очень запаздывай. Мне думается, что в начале сентября проехать можно свободно. Пожалуй, свободней, чем в прошлом году. Конечно, если бы Аленушку и Риту можно было бы где-либо устроить подальше, это было бы хорошо, но ведь это не выполнимо, а относительно больших и вовсе невозможно. Как-нибудь проживем!» (Москва, 9 августа 1917 г.).

– «Как-нибудь проживем!» – говорил А.И. Немногие знали, что этот выдающийся человек, блестящий оратор, талантливый публицист, парламентский деятель, министр финансов, действительно нуждался и с большими трудом сводил без дефицита свой скромный личный бюджет, состоявший исключительно из его литературного заработка и содержания, получаемoго в качестве члена Думы, а потом члена Временного Правительства. А на руках у него было, кроме своих пятерых детей, еще трое племянников, которым он посылал на их содержание и воспитание. Скромность его была поразительная. Человек с большим художественным вкусом, любящий все красивое, изящное, он отказывал себе во всем и никогда не жаловался, не искал большого заработка, а брал только ту работу, которая была ему не душе, вне зависимости от того, была ли она платная или нет.

– «Не знаю, будешь ли ты что-либо предпринимать, – пишет он жене из Москвы. Мне кажется, что все теперь безумно дорого будет стоить, а у меня ничего нет верного на руках в смысле дохода. Твой «министр-капиталист» сейчас беспомощен. Правда, благодаря свободному времени я увеличиваю теперь литературный заработок, и, конечно, смогу покрыть наши обычные расходы… Как мне грустно, что не могу я приехать сейчас к вам и повидать тебя... Мне так хотелось бы сейчас снова побыть с вами и побольше поговорить с тобой. Кто знает, как долго ты не сможешь приехать в Петроград. Дела партийные, выборы в Городскую Думу и литературная работа заставляют меня ехать отсюда обратно...
Я по-прежнему пишу статьи, брошюры, работаю в нашем Центральном Комитете и часто провожу там весь день. О моем питании ты не беспокойся. Я ем хорошо, пользуясь то обедом клуба, то гостеприимством добрых знакомых; здоров, не устал и могу много работать, что меня всегда всего больше радует. В личной жизни только одна печаль – это ваше отсутствие и невозможность попасть к вам хотя бы на короткое время. Но когда-нибудь же минует война и революция и сможем мы все вместе отдохнуть где-нибудь от этих страшных и ответственных дней. Храни вас Бог. Я же прошу только одного – при всяком случае пиши хоть открытку. Все же на душе будет легче».

Как и в молодые годы заботы о благах личной жизни его никогда не тревожили, в нем был какой-то врожденный аскетизм, и он не делал над собою никаких усилий, чтобы не замечать неудобств личной жизни, и по-прежнему продолжал весь гореть общественным порывом. «Общественность всегда заслоняла у меня личные дела, семью», – пишет он в своем дневнике из тюрьмы, тоскуя о детях и умершей жене.

Заслуги А.И. перед партией Народной Свободы огромны и исключительны. Идеалы партии, государственные начала ее программы так широко пропагандировались им и в его думских речах, и в публицистических статьях, и так претворялись им в общенародное дело, чуждое узкой партийности, что невольно привлекали к себе всеобщее внимание и увеличивали число сторонников партии. Его блестящий лекторский талант, простота, категоричность и ясность изложения, а главное его неиссякаемая энергия и неутомимость сделали его известным во всех углах России. Не было, кажется, ни одного мало-мальски крупного города, который бы не посетил неутомимый А.И. за двенадцатилетний период своей партийной работы.
Всюду он нес здоровые государственные начала, оживлял, как никто, своими выступлениями местную партийную жизнь, широко популяризуя программу партии, и недаром семнадцать губернских комитетов выставили его своим кандидатом в Учредительное Собрание.
Лекции, публицистика и партийные выступления занимали у А.И. все свободное от думской работы время.
«Собирался выехать в Крым на ряд лекций, – пишет он в 1914 году из рижского Карлсбада моему брату, – а в августе решил поехать в Стокгольм на междупарламентскую международную конференцию... Осенью еду в Сибирь в ряд городов для лекций».
«Воспользовавшись свободной неделей, – пишет он в другом письме, – я совершаю объезд Северо-Западного края. Буду в Пинске, Двинске, Витебске и Орше. Был уже в Бобруйске, а теперь сижу в Гомеле. На досуге по гостиницам занимаюсь бюджетом и пишу письма».

Темой своих лекций А.И. берет ту же область финансово-экономической жизни страны: «Трезвый бюджет, война и налоги», «Война и женщина», «Дороговизна жизни», «Государственный бюджет и народное хозяйство» и т.д. Провинциальная печать тех городов, где он читал свои лекции – Вильна, Царицын, Киев, Саратов, Астрахань, Елизаветград и т.д., всегда с большим восторгом отзывались о его выступлениях, составлявших крупное событие в местной жизни. Он обладал способностью сделать для широкой публики доступными и интересными даже статистические выкладки по вопросам государственного хозяйства и сумел пробудить общественный интерес к вопросам бюджета, область до него мало или почти совсем не затрагиваемая.
По преимуществу на эти же темы первоначально были его публицистические статьи. Писал он в «Речи», «Ежегоднике Речи» и в «Русских Ведомостях», посылал статьи и в провинциальные газеты. Последние годы писал и на общеполитически темы и очень удачно. Писал он легко и поразительно быстро. Бывало, зайдет в редакцию «Русских Ведомостей» проездом из Воронежа в Петроград и там же в редакции в 10–20 минут напишет яркую статью на волнующий его политический вопрос.

«Моя партийная работа очень сложна и занимает много времени, – пишет он жене, – теперь я еще успеваю писать в газетах. Позднее будет трудно и это делать, хотя в «Русских Ведомостях» я два раза в неделю взялся давать очередные заметки. Написал уже две брошюры и еще две осталось. Это даст мне некоторые сбережения. Летний долг уже покрыт».

Начиная с августа 1917 года, он помещает в «Русских Ведомостях» свои «Политические заметки», имеющие глубокий интерес по освещению всех совершавшихся событий с точки зрения правильно понятых государственных интересов настоящей демократии.
В 1911 году был напечатан его труд – «Жизнь и деятельность Николая Ивановича Пирогова». «Народы любят ставить памятники своим великим людям, но дела великого человека суть памятник, поставленный им своему народу», – эти слова Соловьева Андрей Иванович приводил эпиграфом в предисловии к своему труду. В этом очерке, с такою любовью написанном, А.И. собрал и разработал с удивительной обстоятельностью всю разрозненную литературу о Пирогове, воспользовался всеми архивными материалами, биографическими и автобиографическими данными и нарисовал величавый образ этого замечательного человека, ученого и общественного врача, так близкого по духу самому Андрею Ивановичу.
– «Ищи быть и будь человеком!» – говорил Н.И. Пирогов, и этот его завет свято выполнил А.И. всей своей жизнью.
В августе в Петрограде началась избирательная кампания в городскую думу, в ней наиболее деятельное участие принял А.И., со свойственной ему пылкостью отдавшись этому делу, борясь с равнодушием обывателя, с одной стороны, и демагогическими приемами большевиков с другой. Вот выдержки из его письма к жене от 20 августа.

«Теперь заканчивается у нас избирательная борьба в городскую думу. Агитация шла пока тихо. Левыe почти не устраивали своих собраний и как-то вялы. Обыватель глубоко равнодушен и наши митинги, хотя и многочисленные, раскачивают его с трудом. Вчера весь день своих именин я ездил по городу, занимаясь партийными делами, был на окраинах, в самых гнездах большевиков, на Путиловском заводе, за Московской заставой, в Александро-Невской окраине и т.д. Темная, злобная на кого-то и за что-то, толпа иногда слушает внимательно и вдумчиво, иногда несколько сорванцов или партийных агитаторов кричат, свищут, мешают говорить. В центре города культурная публика принимает восторженно, окраина хмурится или негодует.
Конечно, мы на выборах не победили, да и не можем победить. Сейчас торжество социалистических инстинктов, а государственный разум в загоне. Нужна бесконечная культурная работа, с которой я начал 23 года тому назад свою общественную деятельность и в чем я теперь не только не раскаиваюсь, но вижу, как я был прав. Прежде чем горькие опыты не будут пройдены, прежде чем на собственных примерах люди не поймут пределов возможности, они не остановятся в своих безумных попытках, а потом потянутся десятилетия культурной работы, пока масса станет более сознательной».

А вот как он описывает свои впечатления от одною митинга, где ему пришлось выступать.
«На митинге за Московской заставой, где собралась самая томная и самая враждебная аудитория, какую я когда-либо видел, на мое указание, что не все же одна рознь и борьба решают наши взаимоотношения, есть же у нас одно общее дорогое для всех, родина, – вдруг послышался резкий и грубый выкрик из толпы в полутемной зале. Просунувшись сквозь передние ряды, с лицом багровым от злобы, вытянув сжатую в кулак жилистую руку, какой-то рабочий мне крикнул: «У рабочих нет родины, у них есть только вот этот кулак!».
Безумная клевета на народную массу, брошенная темным безответственным человеком, звучала как дикий вызов всему существующему. До нее довели его проклятое прошлое и преступное настоящее. Но он не ведает, что говорит. Кто бросит в него камень?..». (Политические заметки // Русские Ведомости. 21 августа 1917 г.).

С тревожным недоумением смотрел он на развертывающиеся события. Он чувствовал нарастание злобы кругом, видел проявление самых зверских инстинктов в массах того народа, которому был так предан и на служение которому отдал всю свою жизнь. Но все-таки это не оторвало его от народа, он продолжал верить в него:
«Не погибнет великий русский народ. Не может погибнуть он, полный творческих сил. Лишь на время затуманился его разум и междоусобицей терзается его грудь. Горьким опытом познает он начала политической свободы, бредет ощупью, сбивается с пути. Идите к нему, несите в него ваши знания, вашу веру, ваш призыв к спасению страны!» – писал он 6 сентября 1917 г. и не только писал, но и свято выполнял до конца этот девиз своей работы.

С созданием в конце июля нового коалиционного правительства, куда вошли и представители партии Народной Свободы в лице Ф.Ф. Кокошкина, П.П. Юренева, С.О. Ольденбурга и Л.П. Карташева, проблема твердой власти осталась неразрешенной. Государственное Совещание в Москве, корниловское выступление и дальнейшие политические события, к которым с чутким сердцем и болью в душе присматривался А.И., оставаясь в центре политической жизни в качестве одного из влиятельнейших членов Центрального Комитета партии, нашли правдивое и интересное описание в его письмах к жене. Привожу их в выдержках.

«Сегодня уезжаю после «Всероссийского Государственного Совещания» с неудовлетворенной душой и смущенным разумом. В сущности ничего не вышло. Великая трещина, возникшая с первых дней революции между «революционной» демократией и остальными группами населения, осталась в силе и, пожалуй, еще резче обозначилась. Вожди демократии это с ужасом видят, хотят идти и идут на словесные уступки, но их власть над массами так же невелика, как и власть правительства. Эта власть скорее тень власти, чем ее реальность. Массы еще не отрезвели от психологии «революционного правотворчества», и только горький опыт сможет сурово разбить их иллюзии, воспитанные безответственной и утопической или бесчестной демагогией. В лапах демагогических призывов и посулов запутались и сами вожди демократии. Толпа скорее их сбросит, чем поверит их требованиям нового осторожного курса. Нормировка заработной платы им не под силу, и масса вырвется у них из рук при попытках повести ее по этому пути. Уже железнодорожники открыто и публично грозят на 20 августа забастовкой, уже в самом совещании слышится гул недовольных выступлениями Церетелли голосов. Конечно, я всей душой желал бы мирных исходов назревающего уже не столько политического, сколько социального кризиса. Я боюсь, что может разразиться ко всем прочим нашим бедам и гражданская война, и всеми силами хотел бы ее избежать. Бедная, несчастная родина. Но что сможет сделать не только отдельный частный человек, но и даже сама государственная власть в эти роковые минуты хода истории? Керенский больше кричал и пугал кого-то и за что-то, чем был носителем той власти, о которой все мечтают. Порой его тон был вызывающ и неприятен, порой мне было его глубоко жаль, как человека, у которого много заслуг истинных и над которым нависает какой-то fatum истории. В последней речи он, видимо, сорвался и от переутомления или волнения что-то трагически бессвязное наговорил. В печати он, вероятно, исправит конец своей речи, но в зале тяжело было его слушать и впечатление осталось смутным и грустным. «Хотел сыграть Бориса Годунова и сыграл царя Федора», – говорит П.Н. Милюков. «Треснувший горшок замазали, трещину кое-как наскоро закрыли и повезут в Петроград, а там он и развалится!» – так характеризует Саша Хрущов впечатления о проблеме данной власти. Грустно. Не засиживайся долго в Грачевке. И мне и тебе тяжело. Все же я жду вас с нетерпением» (16 августа 1917 г.).
«Здесь положение остается по-прежнему тревожным и неопределенным. Говорят то о восстании большевиков, то о заговоре контр-революционеров. Временное Правительство расползается по всем швам, и я не знаю, что выйдет из всего этого нарастающего столкновения... Я уже не говорю о Чернове, – этом политическом изувере, министре, который ничего абсолютно не делает, кроме писания статей и речей на митингах. В министерстве он почти никогда не бывает и только посылает с.-р. эмиссаров во все концы России, да замещает ими все вакансии. Несчастная страна, которую хотят спасти истерическими речами и партийным идолопоклонством всякие бездельники, не умеющие и не желающие работать. В твоих хозяйских заботах ты, вероятно, и половины не читаешь газетных сообщений. А как они тяжелы. Мы уже на дне политической революции, ее цветы оборваны и растоптаны, все хозяйство дезорганизовано и банкротство так называемой «революционной демократии», а попросту, вожаков интернационального социализма, налицо. Осталась только зажженная классовая злоба, ненависть темная и слепая, жажда какого-то разрушения и психопатическое нежелание работать в массах. Только теперь видишь, как революционные страсти туманят разум надолго и часто без остатка...
Моя дорогая Фроня, вчера не отправил тебе письмо, а сегодня дополняю. Уже такая куча всяких событий случилась после окончания письма. Ты все скоро узнаешь из газет, но не сможешь угадать внутренний смысл событий... Два полюса – Корнилов и Керенский, на два лагеря разъединившие Московское совещание, больно столкнулись, и что произойдет теперь, не знаю. Керенский объявил Корнилова мятежником, бывший обер-прокурор Синода В.Н. Львов, бывший посредником в переговорах о том, чтобы Керенский уступил, арестован, потом снова выпущен, все министры подали в отставку, Керенский не то будет диктатором, не то вновь образует маленькую директорию, какие-то войска идут к Петрограду, какие-то уходят из него. Таков пока фон совершающихся событий. Чем все это кончится, одному Богу известно. Пока пишу тебе, может быть, вопрос уже кончен, но даже этот трагический случай, в который приплелось еще много всяких водевильных недоразумений, только показатель того, что может быть, что таится в глубинах нашей революционной и контрреволюционной стихии. Положение сейчас очень тяжелое. Всё в государственной жизни рвется как паутина: оборона, хозяйство, финансы, порядок, единство нации... все разбито ураганом революции и взрывами социальных страстей. Не сегодня, так завтра может произойти второй и третий взрывы междоусобицы; а на фронте по-прежнему коварный и настойчивый враг. Что еще будет…
Причины – глубоки. Народная темнота, идущая за теми, кто обещает всего больше, безумие вождей, которые не то верят, не то с отчаяния пытаются сочетать политический переворот с социальными максималистскими лозунгами. Свои ошибки, разъединяющие и разлагающие народ, вызывают отпор испуганных и злобных собственников. Это подлинная контр-революция. Но на борьбу с максималистами поднялись и те, кому нечего терять в социальных привилегиях, но кто хочет удержать родину от окончательной гибели, кому невыносим позор большевизма и интернационализма, в ком не заглохло чувство любви к этой несчастной родине. И вот получилась смесь настроений и враждующих элементов, которая еще долго будет давать всякие неожиданные сюрпризы. Как и революционный террор, контр-революция питается сочувствием многих и содействием даже чуждых ей по существу элементов. А это сочувствие вызывается объективным и полным угрожающих явлений распадом государственного организма от всяких «опытов» господ социалистов, очень долго изучавших истории всяких революций, но никогда не научившихся прошлым урокам. Боюсь, очень боюсь, что трагедия Корнилова лишь начало таких событий, пока «экономические предпосылки» не разрушат дело революции. И только тогда, на ее развалинах, потомки Лун Блана и Бакунина будут лить поздние слезы отчаяния и бессильного гнева. Того ли ждали, на то ли надеялись мы в первые мартовские дни?» (27 августа 1917 г.).
«Самое тяжелое из всего происшедшего – это трагедия с Корниловым. Официально мятежник и бунтарь, неофициально человек подобный членам Временного Правительства, которые в феврале свергали Николая, он теперь захотел свергнуть существующую власть. Ужас междоусобной войны, кажется, к счастью, предотвращен. Корнилов погибает. Но самое тяжелое заключается в том, что причины, его вызвавшие, остаются в полной силе. Революционный социализм продолжает идти по пути «диктатуры пролетариата», по пути безнадежному и заранее обреченному на роковую неудачу. Его вожаки или сами слепы, или уже ничего не могут сделать с разбушевавшейся стихией социальных инстинктов и вражды. Восстание Корнилова лишь симптом общей болезни и, как всякий симптом, может быть временно устранен, но болезнь не пройдет. Могут появиться новые и новые моменты назревшей гражданской розни, и мы еще долго будем жить на вулкане социальной революции и контр-революции. В мятеже Корнилова повинны все и никто, его повторение может придти тогда, когда никто этого не ожидает, потому что настроение общества не может быть изменено никакой революционной волей.
Боюсь, что теперь, окрыленные легкой победой над первым проявлением беды, вожаки социализма не удержатся в равновесии и снова попробуют перевернуть в другую сторону, насколько смогут. Если они удержатся от этих экспериментов, то тогда надо будет хвалить их политическое благоразумие. Его у них очень недостаточно. Я, конечно, буду оставаться здесь, ибо привязан здесь работой к Центральному Комитету и уеду только тогда, когда будет идти военная эвакуация. Надеюсь, что этот момент и не наступит» (30 августа 1917 г).

X

Он не бросал работы, оставаясь в Петрограде, несмотря на всю тревогу, которую переживал за семью. Жена и дети его оставались в Грачевке, несмотря на тревожные кругом симптомы начинающихся погромов и пожаров. Сгорели и у него на хуторе все служебные постройки, кроме дома. В Усманском уезде разгромы стали принимать наиболее острую форму. Зверски был растерзан толпой кн. Вяземский, имение которого было в том же Усманском уезде. Обеспокоенный, он пишет жене:	
«Я с огромным нетерпением жду от тебя вестей. Как ты решишь – ехать в Воронеж на зиму, перебраться в Усмань или рискнешь даже в Петроград. Только об одном умоляю – не оставайся в Грачевке. Укоры совести говорят у немногих, а распропагандированная толпа всегда толпа. Я без ужаса не могу вспомнить о трагедии с Вяземским. Ты, вероятно, читала в газетных телеграммах, как его убила толпа солдат на ст. Грязи после ареста в имении. Ведь это все тот же наш тихий Усманский уезд, где демон социальной вражды никогда не утихал, а теперь лишь вырос в безумства масс. Я никогда не мог мириться с положением какого-то виновного и потому никогда не участвовал в хозяйстве отца, и, как ты знаешь, самым решительным образом от него отошел с первых дней самостоятельной юности. Теперь ты хочешь вести трудовое хозяйство, но сами ведь мы его не поведем, а чужими руками теперь вести очень тяжело и почти немыслимо. Конечно, посевы и пр., все это еще впереди и на наш маленький клочок земли не будет таких злобствований, как на Вяземское громадное и очень культурное хозяйство, но все же я бы не вышел из пределов сада и огорода, на которых буквально почти все сделано твоими и моими руками. Я уже написал тебе о том, как теперь трудно было бы прожить в Петрограде с детьми. Хотя все же сотни тысяч людей живут здесь и проживут, но помимо продовольственных лишений, неопределенность политическая и возможность повторения истории Парижской коммуны вблизи неприятельских войск все же пока не исключены» (27 августа 1917 г.).

Его тревога за жену и детей была не напрасна. Тяжелые дни приходилось переживать его жене Евфросинии Максимовне. В деревенской глуши, оторванная от мужа, с мучительным беспокойством за него и за детей, она жила с ними в Грачевке, куда доходили зловещие слухи о злобных погромах кругом. Наступило время учиться детям, и она решилась переехать с ними в Воронеж.
Погромы докатились и до любимой Андреем Ивановичем Грачевки и не пощадили его маленького клочка земли, где когда-то с такой любовью он ухаживал за посаженным им плодовым садом и огородом. Все было разграблено и уничтожено и фундаменты сгоревших зданий были растащены по кирпичу. К счастью, это произошло в отсутствии семьи. Слабое сердце Е.М. не выдержало всей тревоги жизни наших дней. Получив телеграмму о тяжелом состоянии жены, Андрей Иванович тот же час выехал в Воронеж, но уже не застал ее в живых – она умерла 23 сентября от разрыва сердца.
От этого тяжкого удара А.И. уже не мог оправиться. Остро чувствуя утрату, он весь ушел к детям, замкнулся в их жизнь и первоначально решил даже отказаться от дальнейшей политической деятельности и снять свою кандидатуру в Учредительное Собрание, чтобы не оставлять детей одних и хотя несколько смягчить им незаменимую утрату матери.
	
«Бедные девочки, какое время приходится им переживать в такую раннюю детскую пору. Потерять мать, остаться на время без отца, вдали отсюда и еще узнать, что их любимое гнездо в Грачевке снесено с лица земли, и все это за два месяца. Впрочем, я так горжусь этими малышами, как они стойко переносят свое горе...» (Из письма к отцу – Петропавловская крепость, 30 ноября 1917 г.).

Только по настоянию своих друзей он отказался от мысли отстраниться от политической деятельности и решился принять участие в выборах в Учредительное Собрание, затаив личное глубокое горе внутри себя. Но смерть жены положила на него неизгладимую печать. Это уже не был тот здоровый, жизнерадостный, как прежде, бодрый человек. Глубокая печаль не сходила с его лица. Скорбно-грустными глазами смотрел он на все эксцессы озверелой толпы.
Пробыв две недели с детьми и оставив их на попечение своей тетки и 80-тилетнего старика-отца, он возвратился в Петроград к служению на своем общественном посту. В партии началась усиленная подготовка выборов в Учредительное Собрание. Центральной фигурой, около которой сосредоточивалась вся партийная агитационная работа, был по-прежнему Андрей Иванович, выступавший и разъезжавший со своими докладами и лекциями на политические темы.

В петроградскую городскую думу А.И. прошел в числе немногих членов партии Народной Свободы. Свои политически выступления, имевшие большой успех, он направляет главным образом против большевиков.

– «Здесь в политическом мире наступило гнилое затишье, – пишет он жене 9 сентября, – П.Н. Милюков уехал на месяц в Крым отдохнуть от всей передряги последних месяцев. После корниловской трагедии советы рабочих и солдатских депутатов получили очень крупное влияние и большевизм расцвел махровым цветом. В городской думе я поневоле попал в лидеры, и это очень тяжело. Кругом такие фигуры «демократии», что просто жуть берет за городские дела. Денег в городе нет, долги ужасные. Что будет делать управа, я не понимаю...».

Кризис власти в лице второго коалиционного министерства после корниловского выступления закончился не скоро. Керенский своей колеблющейся политикой уступок требованиям советов рабочих и солдатских депутатов, с одной стороны, и определенным положениям, с другой стороны, представителей партии Народной Свободы, требовавших сильной единой, общенациональной надпартийной власти, терял сторонников в обоих лагерях и пытался образовать новый коалиционный кабинет. Сентябрьское, демократическое совещание – «этот однобокий съезд», – как говорил А.И., должен был утвердить власть в стране.

– «Творится новый грех перед народом, который многого не понимает и о многом не догадывается. Никакими словами о представительстве «организованной демократии» не закрыть огромного разъединения общенародных сил... Нет единства в стране, а они усиливают распад ее сил. Нет сильной власти, а им хочется выдернуть из-под нее еще несколько подпорок...».

Наконец, создалась власть в виде третьего коалиционного правительства, но в прочность и твердость его уже никто не верил. И был искусственно создан «Временный Совет Республики», так называемый «предпарламент». Им Керенский надеялся закрепить власть и жестоко ошибся. Разъедаемый внутренними партийными распрями, этот предпарламент не только не создал национального единства, но положил начало свержению власти Временного Правительства. Первый удар был нанесен именно предпарламентом, вынесшим 25 октября накануне подготовлявшегося большевистского восстания резолюцию с недоверием политике Временного Правительства.
A 26 октября загремели пушки и пулеметы над Зимним дворцом, где заседало Временное Правительство, и оно пало под напором бушующих стихийных сил, никем не поддержанное...	
Андрей Иванович был не одним только свидетелем этих политических событий, но и активным их участником, и в предпарламенте, куда он вошел, как представитель партии, и в имевших место тогда межпартийных совещаниях партий, стоящих на точке зрения обороны страны. Всюду по-прежнему он пытался вносить здоровые государственные начала в политическую жизнь, но положение уже было безнадежно. Ужасы предстоящей гражданской войны все время стояли у него перед глазами. Он глубоко страдал за народ, который не понял его. Заснула народная совесть. Здоровые элементы народа недоумевая отстранились, отошли в сторону. Страна вступила в тяжелую мучительную полосу «углубления революции». При таких обстоятельствах наступили выборы в Учредительное Собрание.
А.И. едет в Воронеж организовать выборы и партийную агитацию и кстати повидаться со своими сиротами-детьми. В Воронеже, в день выборов в Учредительное Собрание 12 ноября, в театре «Ампир» он выступает перед своими избирателями (кто знал тогда, что в последний раз) с полной патриотизма и глубокого государственного смысла речью, так очаровавшей и увлекшей всех. Это было последнее слово, которое слышали воронежцы от своего любимого избранника. Громом аплодисментов и овациями встретили и проводили воронежцы своего любимца, не подозревая, что они провожают его на путь страданий, что он, этот народолюбец, будет объявлен «врагом народа», он, всегда боровшийся за закон и право, будет объявлен «вне закона» случайными захватчиками власти...
А дальше... дальше пусть говорят жуткие страницы его дневника «Как это было», что остался после его смерти. Изо дня в день он вел его в заключении в Петропавловской крепости, томясь и тоскуя не только по своей семье, но и по погибающей родине-матери. Этот дневник уже вышел отдельным изданием. Я привожу только выдержки из него, чтобы закончить мой очерк жизни этого полного обаяния и духовной красоты человека. [см. полный текст «Дневника» с комментариями отдельно на сайте ibyu.narod.ru]

Дневник обрывается 5-го января. А в ночь с 6-го на 7-е января оборвали его жизнь. Пришли матросы, солдаты и красногвардейцы и тремя выстрелами в упор убили его спящего. Он был жив еще полтора часа и умирая мучился мыслью о детях.
Кошмарный вопрос – «за что?» – давит всех нас, живых свидетелей его пламенной работы на благо народа и его веры в него.
Так кончилась «его жизнь и деятельность»... Я не хочу описывать картину убийства и не хочу говорить о физических убийцах его. Моральная ответственность за содеянное преступление лежит не на них, а на тех, кто объявил его «врагом народа» и «стоящим вне закона».
– «Бедный, несчастный, обманутый народ! Какими страданиями он будет расплачиваться за минутное доверие слепым вождям!» – писал А.И. в своем последнем письме из Петропавловской крепости, не подозревая того трагического конца, который его ожидал через несколько дней. За свою любовь к народу он расплатился жизнью. Письмо это было получено уже после смерти Андрея Ивановича. И в этом письме он вспоминает знаменитую фразу г-жи Ролан на эшафоте: «О свобода, сколько преступление совершено имя твое!».
Тяжело переживать утрату таких людей, к которым применимы слова поэта Некрасова: 
Природа-мать! Когда-б таких людей 
Ты иногда не посылала Миру, 
Заглохла б нива жизни!

XI

– «Их убила народная тьма. И мы должны зажечь в массах благостный свет знания», – говорит воззвание Комитета по увековечению памяти Ф.Ф. Кокошкина и А.И. Шингарева и по обеспечению их семей. – «Они погибли, стойкие и испытанные друзья народа. Родина не смогла уберечь дорогие, нужные для нее жизни. Темная, несчастная, искалеченная, она допустила совершиться злому преступлению. Они погибли, люди, которым мы верили, от которых мы ждали так много в деле создания новой России.
И все те, в ком живо чувство чести, сознание долга, все те, кто чувствует себя гражданами России, кто любит свою родину, кто умеет ценить бодрую и стойкую любовь к людям, кто работал и работает над созданием лучшего будущего, кто ждет и верит в него, – все они нравственно обязаны исполнить свой долг перед погибшими. Русский народ должен достойно увековечить их память».
Вот ближайшая задача, которая стоит перед всеми нами, и мы должны ее выполнить.
Каковы же заветы покойного и в чем его вера?
– «Нельзя отвязаться от щемящего чувства боли, стыда за родину. С тревогой и тоской каждый из нас спрашивает: «Что будет с нами? Куда мы идем? Что случилось с страной, с нашей родиной? Какой злой дух сковал народную волю, затемнил народную совесть? Что случилось с народной душой?» – Вот ряд вопросов, которые ставил Андрей Иванович в своем последнем выступлении 30 октября. Он выступил тогда в Воронеже со своей последней речью «о текущем моменте». Этот «текущий момент» переживаем мы и сейчас и мысли, высказанные Андреем Ивановичем тогда, близки нам до настоящего времени и так применимы к переживаемым событиям. Вся эта речь звучит таким заключительным аккордом ко всей его деятельности, что ею я и хочу закончить свой очерк.

«Повсюду мы слышим речи о том, что Россия близка к гибели. И многим из вас кажется, что в настоящее время нет уже ничего, что могло бы предотвратить эту надвигающуюся гибель. Чем вызывается этот скептицизм, в силу чего мы наблюдаем такое уныние, почти отчаяние? Почему со всех сторон поступают к нам жалобы на то, что теперь значительно хуже, чем было раньше и даже слышатся вопросы: «Да стоило ли в самом деле предпринимать то, что совершилось, если получились такие плачевные результаты?». Единственное основание, которое оправдывает такие вопросы – это наша боязнь за родину. Видя надвигающуюся разруху, люди теряют равновесие, теряют веру в самих себя и в будущее нашей родины и даже всплывают сомнения в верности тех лозунгов, которые дала нам наука, партийная программа, которую выставила русская передовая интеллигенция на своем знамени в деле завоевания свободы.
Мне понятно это волнение, понятна эта боль, сжимающая сердце за Родину, я понимаю тех офицеров, которые обращаются к нам с горькими воплями: «Дайте же нам возможность уехать в Англию, в Америку, во Францию, куда угодно, лишь бы не быть свидетелями того, что творится сейчас в России, и сражаться с ее врагами, хотя бы в чужих армиях!..»
Граждане, ведь прошло только шесть месяцев с момента революции и поистине можно сказать: как мало прожито, как много пережито. – Эти шесть месяцев стоят десяти лет. Бывают эпохи, когда страсти чрезвычайно велики и остры. Бывают моменты, когда события истории несутся спокойно, точно широкая полноводная река катит в отлогих берегах. Бывают моменты, когда река на своем пути разбивает все, крушит и все несет вперед, вперед в жутком и страшном водовороте. Вот перед каким переворотом событий нас поставила судьба. Всё крутится в этом водовороте событий, как осенние листья в непогоду. Но при всей видимой случайности их и неожиданности беспощадно повторяются шаг за шагом формы и события других народных движений. Вначале торжество сплоченной воедино страны. Борьба со старым строем, арест двора, затем горделивые мечты демократии об освобождении всех народов, о всеобщем мировом торжестве революционных идей. Мессианство. Потом борьба партий, жуткая междоусобица, взаимная подозрительность, недоверие друг к другу. Борьба партий достигает крайнего напряжения – доходит дело до гильотины во Франции – вспомните, граждане, как на днях Троцкому шумно аплодировали в совете рабочих депутатов, когда он только упомянул о гильотине.
Граждане, вы чувствуете, какой ужас нарастает, растет и крепнет. Вспомните у нас и во Франции эти розыски хлеба для армии и городов. А крестьяне громят, жгут усадьбы и прячут хлеб, лишь бы не отдать его революционному городу, ненавистному, далекому развратному городу. Хлебная монополия, твердые цены у нас и в дни французской революции. Те же финансовые затруднения – тот же поток бумажных денег, тот же безумный упадок их ценности...
Мне рисуется такая картина: на предвыборном собрании собрались граждане, ждущие очереди подать свой голос. И вот на собрании выступает лишенный избирательных прав низвергнутый Николай и говорит, приблизительно, такую речь: «Граждане, вы свергли меня потому, что я не умел воевать, не умел управлять страной, что я терпел вокруг себя предателей и изменников. Ну, а скажите, – вы лучше обороняетесь? Ну, разве теперь не умножилось неисчислимое число предателей и изменников? Вы говорили, что я не умел выбирать людей, что министры менялись, как в чехарде, и у кормила власти стояли льстецы и низкопоклонники. Скажите, у вас стало лучше? Не так быстро меняются министры? Лучшие ли они люди? Ведь вам никто не мешает их выбирать. Вы свергли меня за то, что я довел до расстройства транспорта и создал в стране разруху. Ну, а теперь, – скажите, разве вы сыты, одеты, разве застрахована ваша безопасность, разве вы чувствуете себя действительно свободными гражданами, разве вы уверены в завтрашнем дне? Разве Россия сейчас не ближе к гибели, чем была раньше? Разве получили вы то, о чем мечтали?».
Скажите, что ответили бы вы, граждане, низвергнутому вами Николаю? Нужно ли вам в самом дели, сожалеть о совершившемся? Нет, граждане, ни на минуту сомнение не должно омрачать вашу душу! Нет, у вас не должно быть сожалений о прошлом! Да, правда, мы во всем всегда обвиняли верховную власть. Мы сознательно с ней боролись. Да, мы свергли ее, но скажите, неужели для того только, чтобы уничтожить боевую мощь нашей армии, неужели для того, чтобы брататься с врагом на фронте, неужели для того, чтобы расстреливать мирных граждан в столице? Ведь не для того же, в самом деле, мы свергли старый режим. Я понимаю, что эти вопросы могут охватывать душу, туманить наш мозг, смущать душу, душу людей даже испытанных борцов из наших рядов, которые в ужасе отступают и думают, что правда ли, что это та демократия, которой мы поклонялись, которую мы призывали?
Подойдем же к этому жуткому моменту с холодным разумом и с пламенной надеждой, что не все еще погибло. Совершенно необычны события, переживаемые нами, и велико страдание государства. Правда, мы наблюдаем паралич власти, правда, что это может смутить самые сильные политические умы. Но «безумие» проходяще. Ведь должны же мы знать, что демократия всегда демократия со всеми ее достоинствами и недостатками. Не сознательные граждане, а взбунтовавшиеся рабы, по меткому выражению Керенского, перед нами, принесшие с собой от старого режима свои заржавевшие цепи, рабы с отсутствием политическая воспитания – несчастные, темные, малосознательные – они переживают новый процесс с огромным трудом. Скажите, разве тот анархо-синдикализм, что в России называется большевизмом, разве он продуман, разве продуманы те бунтарско-земельные реформы, так недалеко ушедшие от пугачевщины? Государственные инстинкты у нас крепки, но сознательной гражданственности нет. Но кто виноват в том? Разве народ, который не жил, которому не давал старый режим жить нормальной политической жизнью? Кто душил просвещение и сознательно держал народ в темноте? Вот почему на вопросы Николая, если бы он их кому-либо предложил, мы должны бы были твердо, прямо и смело ответить: «Это самодержавие виновато в нашей разрухе, это старый режим сознательно держал народ в невежестве, в темноте, не давая ему правильно развить свои духовные богатые силы, это старый проклятый режим мешал народу идти по пути прогресса к свету и знанию! Ведь правда, вспомним, граждане те условия, в которых пребывал наш народ. Еще в 1862 году, еще до введения земских учреждений, член рязанского комитета Волконский, провидев своим духовным взором возможные последствия неумелого устройства мелкой земской единицы, произнес пророческие слова. Он говорил, нельзя отрывать народ от интеллигенции, нельзя создавать из них обособленное сословие, нельзя оставлять крестьян под опекой. Оставаясь в себе самом, он будет только развивать в себе веками накопившуюся в нем злобу к помещикам и не понимать общенародных государственных задач. Настанет время, когда мы уже не сможем пойти с ними рука об руку, как бы мы сильно того ни захотели.	
И вот оно наступило, это страшное, это предсказанное Волконским время. Эта оторванность, эта рознь сказалась гораздо ярче, глубже, сильнее, чем можно было ожидать. Искусственно поставленный в обособленные условия существования, народ оказался чужд интеллигенции и видит в ней сейчас своих врагов. Вот почему, когда рухнул старый строй, как подгнивший дуб, когда народ был призван к самостоятельной жизни, он почти не пошел за своими естественными руководителями, он не с теми, кто в силу логики событий должен был бы направлять его, но вместо того охотно бросился в объятия разных темных сил и фантазеров интернационалистов, забывших родину, не постыдившихся льстить народу и обманывать его несбыточными надеждами, потакать его самым низменным чувствам и страстям. Но верьте, граждане, схлынет эта волна, смоется с ее гребня наносная муть, успокоится взбаламученное море и наступить торжество тех государственных идей, которые руководили нами, когда мы приняли участие в революции. Не верьте, граждане, тем, кто говорит, что Россия погибнет. Такой колосс, такая страна погибнуть не может и не должна. Не повторяйте сами и не слушайте других кричащих о гибели России. Если не погибла Русь в те смутные годы, когда 300 лет тому назад враг проник в самое сердце страны, когда на Руси царила полная анархия, когда Россия представляла собой союз мятежных городов, так разве может погибнуть теперь Русь, разве не аналогичны нашим переживаниям переживания современников смутного времени.
Граждане, ведь муки революции, это – неизбежные муки родов. В февральские дни родилась новая Россия, правда, родилась в мучениях и страданиях, но ведь это страдания не безнадежного больного. Это болезнь юного возраста. Нет, перед нами не разлагающийся труп и даже не приговоренный к смерти больной, а родившийся в муках ребенок, которому предстоит еще долгая, светлая жизнь. Народ наш молод, юн, ему свойственны увлечения и ошибки бурной юности.
Разве мать предается отчаянию, видя, как ее ребенок тянется ручонками к огню, как неверными шагами он пробует бегать, падает и ушибается. Нет, она лишь с улыбкой остерегает его, зная, что придет время, и он научится распознавать вред и пользу. Наш народ еще молод, он полон сил и бодрости, и ему не трудно будет стряхнуть с себя эти путы, это наваждение, охватившее его в дни освобождения. Он выведет свою страну из создавшихся временных тяжких затруднений к светлому будущему.
Нас пугают засилием большевиков, повсюду слышатся речи о надвигающемся торжестве анархии. Но я напомню вам картину, популярную в подпольях 1870-х годов. Она изображала собою пирамиду, широким основанием которой служили народные массы. Поверх этих масс располагались те слои населения, которые учили, лечили этот народ и правили им. И, наконец, поверх всего покоилась фигурка в короне. Таков был символ самодержавия. Он прочно стоял на широком фундаменте. Революционный ураган свалил эту пирамиду, она упала на бок, и то, что венчало ее, оказалось теперь в самом низу, а нижний слой пирамиды – народ – высоко вознесся к верху. Она лежит на широком общем основании, на равном для всех уровне. Так должно символизироваться народоправство.
Чего же добиваются большевики? О чем мечтает Луначарский? Они хотели бы поставить пирамиду на ее вершину основанием кверху. Это диктатура пролетариата. Судите сами, разве может быть устойчиво такое положение. Разве долго может простоять эта пирамида на верхушке. Если бы этим наивным мечтателям и в самом деле удалось бы создать диктатуру пролетариата, не ясно ли, что эта противная законам механики попытка рухнет при первом же дуновении ветерка. Итак, мы не должны бояться этих угроз и не должны верить в их осуществление. Если в настоящее время нам, кадетам, бросают обвинение, яко бы мы не успеваем идти в темпе с текущими событиями, то ведь нужно нам помнить, что наша программа составлялась не на время революции, и не ее ошибки мы призваны защищать. Надо помнить, что наши лозунги имеют не минутное значение. Мы непоколебимо верим в их правоту, мы не отказываемся и не откажемся от них, ибо знаем, что это те основания, на которых должна и будет строиться жизнь свободной России.
Мы верили и будем, и должны верить в демократию, несмотря ни на что, несмотря на ее заблуждения. Ея темнота – наше общее горе и общая беда. Вера в народ и единственно правильный путь политической жизни – это управлять через народ – это было и останется нашим девизом до конца!».

Вы видите, как этот человек и на закате жизни оставался верен себе, своему идеалу.
– «Не ведали, что творили», – сказал бы А.И. про своих убийц, ибо его любовь к людям была всепрощающа и непоколебима.
И ни к кому другому, как к нему самому, так не применим его страстный призыв:

– «Все, кто мучится скорбью родной земли, у кого душа горит и сердце сжимается от ее страданий, кто не забыл родины, – пусть идет к народу со своим укором, со своим призывным словом; не нужно искать каких-то «нечеловеческих» для этого слов. Всякие слова слабее совершающегося ужаса. Нужно будить совесть, звать на помощь, ободрять уставших и испугавшихся, стыдить равнодушных. Это долг всех граждан, это их общий долг».

Этот долг Андрей Иванович Шингарев всей своей жизнью и мученической смертью выполнил до конца.